Сара просыпалась. Она вернулась в своё тело, и боли не было. Кровать была тёплой и мягкой, одежда приятно касалась кожи. Она дышала легко и спокойно. Она поднималась к поверхности, и это было похоже на всплытие к поверхности озера — пузырьки поднимаются, свет проникает сквозь воду. Она была почти у цели. Ещё секунда, и она прорвётся.

Когда Сара проснулась, комната была залита жёлтым светом позднего послеполуденного солнца. Она чувствовала тепло камина. Конечности казались длинными и свободными, голова ясной. Зрение было острым — острее, чем давно. И Статли Тиллинхэст, она знала, был внизу. Теперь она могла вспомнить, она узнала его лицо, его голос. Она слышала, как он передвигается. Сара вдохнула и почувствовала дым от камина, старый пыльный воздух комнаты, намёк на лес снаружи. Был и ещё один запах, влажный, землистый, как мокрые листья или только что перекопанная грядка. Сара помнила этот запах — это был запах Лины.

Сара подложила подушки к стене за кроватью и села, откинувшись на них. Он уже поднимался по лестнице. Трубка снова была в её руке. Она проследила взглядом от руки вверх по стене к пластиковому пакету, висящему на гвозде над её кроватью, почти пустому. Что было в нём? Похоже на кровь. Он был на лестничной площадке снаружи. Всё было хорошо — удобно и легко. И через мгновение он будет в комнате с ней.

Сара сидела и ждала.

Глава двадцать первая

Когда солнце садилось, Тиллинхэст снова поднялся наверх, чтобы заменить пакет. Когда он вошёл, он был поражён, увидев, что девушка сидит в кровати. На мгновение она была так неподвижна, что казалась почти неодушевлённой. Тиллинхэсту показалось, что он смотрит на фотографию. Затем она пошевелила головой. Она рассматривала свои предплечья, где была ранка от первой канюли и от второй, всё ещё прикреплённой.

— Сара, — сказал Тиллинхэст, входя.

Она подняла на него глаза без какого-либо заметного удивления или тревоги. — Мне становится лучше, — сказала она.

Тиллинхэст был ошеломлён её спокойствием, гладкой открытостью лица. В груди нарастало странное чувство, которое он не мог определить. Он вспомнил, что держит пакет с кровью, и убрал руки за спину, чтобы спрятать его.

Она вытянула руки перед собой. — Так что это?

Тиллинхэст подавил кашель. — Это переливание крови, — сказал он. — Чтобы помочь с твоей болезнью.

— Это выглядит довольно несерьёзно, — сказала Сара, повернувшись, чтобы посмотреть на пустой пакет.

Тиллинхэст кивнул — это было всё, что он мог придумать. — Полагаю, это справедливо, — сказал он.

— Ну, — продолжила Сара, нажимая пальцем на синяк от канюли, которую она вырвала, — похоже, это работает, так что, думаю, мне не на что жаловаться.

Волна печали накрыла Тиллинхэста, такая сильная, что он сгорбился, словно от удара. И всё же было и некоторое облегчение, и радость.

— Я хочу кое-что сделать, — сказала она.

— Что угодно, — сказал Тиллинхэст, а затем почувствовал смущение от собственного рвения и странного, сдавленного тона, которым он это сказал.

— Я хочу выпить, — сказала она. Она закусила кончик указательного пальца. — Я ведь ещё могу пить, да?

Тиллинхэст кивнул. — Ты ещё можешь пить, — сказал он. — Но у меня в доме ничего нет.

— Мы можем пойти куда-нибудь?

Тиллинхэст помог ей отсоединить канюлю от трубки, а затем накрыл её марлей, закрепив пластырем — так, он надеялся, она останется чистой и на месте. Он всё спрашивал, не больно ли ей, просил сказать, если будет больно. Она отмахивалась от него закрытыми улыбками, лёгкими покачиваниями головы. Она причесалась и завязала волосы, и он мог видеть форму её лица.

Она была одета, но Тиллинхэст ждал внизу, пока она наденет носки, затем помог ей надеть красный плащ у двери.

— Далеко? — спросила она.

— Недалеко, — сказал Тиллинхэст. — Я отвезу нас.

Она подняла руки в стороны, широко растопырив пальцы. — Я чувствую себя прекрасно, — сказала она.

Он припарковался на улице, и вместе они подошли к бару. Изнутри лился розоватый свет, окна запотели. Тиллинхэст открыл дверь и вошёл. Внутри было жарко, пахло маслом для жарки, пролитым пивом и воспоминаниями о табачном дыме. Он провёл Сару к столику в задней части. Тиллинхэст никогда не был в этом конкретном баре. Как правило, он избегал таких мест, особенно так близко к дому. Когда она села, он сказал: — Что будешь?

Сара прижала пальцы к губам, раздумывая. — Что и ты, — сказала она.

Тиллинхэст подошёл к стойке, снимая на ходу пластиковую вставку из воротничка. Он сунул её в карман и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Барная стойка была покрашена липкой на вид чёрной глянцевой краской. Тиллинхэст избегал прикасаться к ней. Он заказал бурбон со льдом. Пока бармен наливал напитки, Тиллинхэст нервно сканировал полки за стойкой. Может быть, ей понравилось бы что-то другое. Если бы он только знал, что ей нравится. Это было неправильно. Ей это не понравится. Он вернулся к столику с напитками, поставив один перед Сарой, оставив один себе.

Она посмотрела на стакан. — Пока тебя не было, я поняла, что ты, возможно, вообще не пьёшь, — сказала она. — Я не была уверена, с чем ты вернёшься.

— Я пью не много, — сказал он. Обои были пятнисто-жёлтыми, возможно, пытавшимися имитировать мрамор, но казались окрашенными плакатными красками с помощью губки.

— Ты предпочитаешь не пить? — спросила Сара.

— Дело не в этом, — сказал Тиллинхэст, — просто у меня не бывает поводов. — Он отпил из стакана. Ему нравился вкус и то, как напиток согревал его внутри. Но едкая летучесть несла с собой память о других временах, что добавляло горьковатый привкус. — Было время, — сказал Тиллинхэст вопреки себе, — когда я много пил. Но в последнее время вкус немного притупился.

Девушка отпила свой напиток.

— Это то, что нужно? Я могу пойти и взять что-то другое, если хочешь.

Она улыбнулась. — Не волнуйся, это идеально. Именно то, что я хотела.

Тиллинхэсту пришла в голову мысль. — Ты достаточно взрослая, чтобы пить?

Она пожала плечами. — Мне девятнадцать.

— Здесь возраст — двадцать один, — сказал он не думая.

Сара закатила глаза. — Ладно, папа, — сказала она.

Тиллинхэст неловко опустил стакан, и он громко стукнул о полированную поверхность стола. Не разбился. Шум бара, казалось, гремел у него в ушах. Он почувствовал, как внимание Сары снова обратилось к нему, увидел, как краска залила её щёки, возможно, когда она осознала, что только что сказала. Она не отводила взгляда, и он обнаружил, что тоже не может отвести взгляда. Наконец она опустила глаза, теребя картонную подставку под стаканом.

— Я не, э-э… — сказал Тиллинхэст. Он не мог заставить себя договорить.

Сара опустила кончик указательного пальца в лужицу конденсата на столе. Её щёки горели. — У нас одна фамилия, — сказала она.

— Да, — признал Тиллинхэст. Горло сжалось, словно он сдерживал что-то. Возможно, кашель, рыдание.

— Сколько тебе, типа, тридцать? — Девушка прищурилась на него. — Я знаю, что ты не… — она замолчала. — Ты недостаточно стар. Я знаю.

— Я старше, чем выгляжу, — сказал он. Давление ослабло, но это было разочарование, а не облегчение.

— Да, но не настолько старше. — Сара, казалось, вздрогнула.

Он ничего не сказал. Что он мог сказать?

Сара покрутила напиток в стакане, звеня кубиками льда. Тиллинхэст посмотрел на её пальцы. Пальцы Лины были короткими и ловкими, ногти обрезаны близко к коже. Пальцы Сары были длиннее, с крупными суставами, сужающимися на концах. Они походили на его руки. Когда она снова подняла глаза, он не мог понять выражение её лица.

— Мне интересно, — сказала Сара, — почему ты не отвёз меня в больницу. Ну, знаешь, когда я болела.

Теперь он испугался. — Я был, э-э… — Он замолчал, сделал ещё один глоток. — Возможно, мне следовало. Но я… — Что он собирался ей сказать? — Ты помнишь гостиницу? Ту, где ты остановилась до того, как я привёз тебя в дом?