Жертвенная до безумия, земная до умопомрачения. И то и другое, казалось бы, должны были стать ее преимуществами, но при увлекающемся, оторванном от реальности, порой витающем в облаках виртуального восприятия жизни муже эти качества стали уязвимыми местами женщины. «Миша, ты всегда был фантазером», — так она разговаривала со своим бывшим возлюбленным, пережив его на четыре десятка лет. Ей надо было научиться отрываться от земной поверхности, а она не могла; крепко упираясь ногами в землю, она и мужа удерживала от гибельного падения в бездну. Те, кто знал ее лично, утверждали: она одна-то и любила по-настоящему Михаила Булгакова.

Кажется абсолютно достоверным, что Татьяна «понимала все с полуслова, была настроена на одну душевную волну с ним». И он к этой волне привык и как-то перестал ценить ее жертвенность. Жертвенность ведь никогда не ценят! Особенно когда взоры направлены вверх. Булгаков смотрел в небеса и больше не видел там своей Таси, а видел других женщин, к которым должен был приобщаться, чтобы решить свою главную задачу — жизни-миссии. Татьяна вылечила его от тифа, рискуя заразиться и не боясь этого. Исцелила от наркомании. Из-за любимого человека решилась на два аборта. Сама дрова колола, топила печь, — в ней всегда била ключом неистощимая энергия пожизненно преданной подруги. В буквальном смысле она довела его за руку до старта, до первых аплодисментов. «Т аськина помощь для меня не поддается учету…» — это слова самого писателя. Но за этой бескомпромиссной борьбой за возвращение мужа в мир успешных людей она непростительно позабыла о себе. Он рос, она же оставалась никем, и это ее в конце концов погубило. Естественно, изменения происходили постепенно, но женщина не обращала должного внимания на тектонические сдвиги в отношениях. Сначала приобретающий вес в социуме Булгаков стал относиться к жене «высокомерно, с постоянной иронией и как к обслуживающему персоналу» (Мариэтта Чудакова). Она служила как бы коллектором для сброса его негативных эмоций, козлом отпущения для вечно мятущейся души…

Можно отыскать такой рассказ о первой жене Булгакова: «.Писал ночами «Белую гвардию» и любил, чтоб я сидела около, шила. У него холодели руки, ноги, он говорил мне: «Скорей, скорей горячей воды»; я грела воду на керосинке, он опускал руки в таз с горячей водой.» Похоже, тут и комментарии излишни, даже если мы говорим о лучших проявлениях любви. Великая любовь сама по себе может быть жертвенной, страдальческой и даже мазохистской. Но гармония в паре никогда не соседствует с жертвенностью.

В отношении новой пассии своего мужа Татьяна Лаппа оставила весьма важное откровение: «У меня ничего уже не было. Я была пуста совершенно. А Белозерская приехала из-за границы, хорошо была одета, и вообще у нее что-то было, и знакомства его интересовали, и ее рассказы о Париже».

В отношении новой пассии своего мужа Татьяна Лаппа оставила весьма важное откровение: «У меня ничего уже не было. Я была пуста совершенно. А Белозерская приехала из-за границы, хорошо была одета, и вообще у нее что-то было, и знакомства его интересовали, и ее рассказы о Париже». Да, Татьяна все прекрасно понимала, просто уже ничего не могла изменить. Может быть, слишком привыкла отдавать, не ожидая ничего взамен. К тому же шаткое положение семьи добила ее ревность, в основе которой, конечно же, была неуверенность, боязнь поражения, страх предстоящего одиночества. «Конечно, Белозерская ближе, чем я, к пониманию литературного процесса, что сблизило ее с Михаилом, и в привлекательности ей не откажешь, но между увлечением, самым пылким, и настоящей любовью существует большая разница. Она все рассчитала: и мои убогие наряды, и измученный вид, и его интерес к зарубежным писателям…» — вспоминала Татьяна много лет спустя, уже после смерти Михаила Булгакова.

Нельзя не отметить так хорошо знакомый эффект несоответствия, который часто служит разрушительным механизмом брака. Пусть даже сотканного из подлинной, глубокой любви. Отказ одного из партнеров от личного духовного роста предопределяет трещины, которые со временем уже не подлежат ремонту.

Елена Шиловская, третья жена писателя, вела себя совсем по-иному: она выступала в таких недоступных Татьяне ролях, как муза, порождающая уверенность в недюжинном таланте, как образцовый литературный агент, как уникальный охранитель выдающегося имени. Потому-то ей Булгаков не опасался доверить самое драгоценное — рукописи. Елена была ловка и сноровиста в игре на имени Булгакова. Она предоставляла для застолий тогда всесильного Александра Фадеева свою квартиру, надеясь выменять его благосклонное отношение и ухаживания на печатание главного романа своего мужа. Любила ли она писателя — большой вопрос. По крайней мере, она вряд ли любила его так, как Тася. Елена вышла замуж за принца, даже непризнанного короля. И посвятила жизнь изменению его статуса — чтобы соответственно изменился и ее статус. Чтобы стать королевой. В чем-то ей это удалось.

Отсутствие требований — еще одна форма жертвенности и предательства себя. В качестве иллюстрации приведем образ Эммы Раушенбах, жены известного философа и психоаналитика Карла Густава Юнга. Еще студентом-медиком Юнг увидел «15-летнюю девушку с заплетенными волосами» и влюбился в нее. Через шесть лет они поженились, и союз обещал стать пожизненной идиллией. Уже через четыре года психотерапевт испытал острый прилив страсти к другой женщине, а через шесть (по всей видимости, впервые) вступил в интимные отношения со своей пациенткой. Через год в его жизни появилась еще одна пациентка по имени Энтони Вольф, с которой он поддерживал интимные отношения в течение добрых сорока лет. Забавно, что Эмма и Тони стали практикующими аналитиками, и жена под давлением мужчины мирилась с создавшейся ситуацией.

Отсутствие требований — еще одна форма жертвенности и предательства себя. В качестве иллюстрации приведем образ Эммы Раушенбах, жены известного философа и психоаналитика Карла Густава Юнга. Еще студентом-ме-диком Юнг увидел «15-летнюю девушку с заплетенными волосами» и влюбился в нее. Через шесть лет они поженились, и союз обещал стать пожизненной идиллией. Сам Юнг был приверженцем тщательного критического самоанализа, посему всякий желающий может отследить, как происходило крушение этой идиллии. Уже через четыре года психотерапевт испытал острый прилив страсти к другой женщине, а через шесть (по всей видимости, впервые) вступил в интимные отношения со своей пациенткой. Через год в его жизни появилась еще одна пациентка по имени Энтони Вольф, с которой он поддерживал интимные отношения в течение добрых сорока лет. Забавно, что Эмма и Т они стали практикующими аналитиками, и жена под давлением мужчины мирилась с создавшейся ситуацией. Кроме того, в жизни Юнга возникла еще одна устойчивая связь с пациенткой — Сабиной Шпильрейн, которая, среди прочего, помогала философу создавать одну из его книг. Это не упоминая, так сказать, коротких связей творца архетипов. Его биограф указывает, что Эмме приходилось нелегко: «Муж был недосягаем, эмоционально неустойчив, с ним было трудно разговаривать».

Вот проясняющая картину цитата из книги Ричарда Нолла: «Случившийся у Юнга в 1944 г. [в 69 лет. — В. £.] сердечный приступ и последовавшая за ним длительная болезнь дали Эмме больший простор для контроля над своим супругом, и в течение остатка своих лет она имела возможность ограничивать доступ к нему Тони Вольф. Но это было позднее, а до этого они составили весьма буржуазное расписание для своей крайне богемной ситуации. Юнг мог регулярно ездить к Вольф в Цюрих по вечерам в среду, а она могла провести воскресный день в Кюснахте с Юнгом и его семьей у них дома. Время от времени она могла сопровождать его в коротких поездках, совершаемых им без Эммы. После того как в начале 20-х годов Юнг построил в Боллингене свою «Башню», они каждое лето имели возможность проводить там наедине недели». Небезынтересно, что Эмма старательно пыталась находиться рядом с мужем, даже принимать участие в психоаналитических конгрессах (где, кстати, на фотографиях она выглядит явно не в своей тарелке).