Конечно, Чармиан Киттередж не могла быть без комплексов и недостатков. Она распылялась из стороны в сторону, перескакивала с одной деятельности на другую, и в этом подчас слишком рьяном поиске чувствуется тревога, боязнь не успеть. Но и не только. Неспособность сосредоточиться предопределяла ее положение за пределами клуба подлинных творцов, да она и не стремилась к философскому умиротворению или постижению истин; все ее самосовершенствование посвящалось одному-единственному — тривиальному нахождению и удержанию подле себя достойного мужчины. Чрезмерное кокетство, склонность к водевильному стилю отношений и непростительное жеманство лишали ее естественности и натуральной прелести, но яркое пламя храброй забористой души пережигало все недочеты образа, необычайно сближая с яростной натурой самого Джека. И буйный «мальчишка» признавался, что любит ее за «внутренний огонь, который пронизывает тебя насквозь, который делает задорной и легкой на подъем, чуткой и гордой…» А еще в этой женщине присутствовало достаточно мужества и силы духа: на нее можно было положиться. А возможно ли представить сусальную неженку Мейбл или патентованную жену Бесс в роли вахтенного на яхте, мчащейся ночью в бушующем океане? Вряд ли. А Чармиан могла подменять мужчин. Означает ли это, что она была лучше двух упомянутых женщин и что те непременно должны были оказаться несчастными? Абсолютно нет!
Вся история отношений женщин с Джеком Лондоном свидетельствует только об одном: связывая себя отношениями с кем-либо, следует позаботиться о том, чтобы получше узнать, изучить своего партнера. Осознать, возможно ли, приемлемо ли для себя связывать с ним судьбу, схожие ли у пары цели, желания, центры влияния? Ни Мейбл, ни Бесс не задавались такими вопросами. Ни Мейбл, ни Бесс не имели активной жизненной позиции. Они жили подобно растениям, которые цветут, если их поливают любовью, и вянут, если источник любви иссякает. В них не было того живого огня, свойственного принцессам, огня, влекущего завоевателей — будущих королей.
Крайне важным представляется то, что в картине межличностных отношений каждый являет собой отдельно движущийся индивидуум. Это похоже на траектории атомов: некоторые, более активные, пытаются приобрести потерянный электрон, иные — передать избыточный. Гиперактивность ярко, как бенгальский огонь, горящего Джека Лондона была ни к чему тихой и «правильной» скромнице Бесс. Его дикая природа была тем более не по плечу хрустальной натуре Мейбл, выросшей в закрытом от жизненных бурь заповеднике. Но никто не принуждал их лишать себя будущего — Джек Лондон хоть и великолепный притягивающий к себе озорник, но далеко не единственный мужчина на планете. Будь эти женщины активнее, живее, зубастее, они бы без особых усилий устроили свое счастье. Потому весьма ярким моментом этой повести о мужчине и трех женщинах представляется превосходно запечатленный биографами занятный эпизод. А именно: во время разбора романа «Мартин Иден» уже одного из самых успешных писателей континента безнадежно одиноко увядающая и несчастливая Мейбл Эпплгарт «со смертельной тоской» взирала с первого ряда на докладчицу. А ведь ей было-то всего тридцать с хвостиком! Еще можно было не раз начать жизнь сначала, отрубить прошлое, смело посмотреть в глаза жизни! Но она предпочла статичность, за что и платила сполна.
Чармиан — куда более динамичная фигура. Ее взъерошенное, как у чайки перед бурей, мировоззрение много больше соответствовало представлению данного мужчины о подруге, нежели взгляды на жизнь степенных, словно прикованных цепью к городам Бесс Мадерн или Мейбл Эпплгарт. Но еще Чармиан была вредной и циничной собственницей: заполучив мужа, она ограждала его от любых раздражителей. Даже когда Бесс однажды привезла дочерей пообщаться с отцом, она повела себя настолько негостеприимно и невежливо, что только такой благородный человек, как Джек Лондон, мог стерпеть выходку (когда бывшие супруги разложили на траве завтрак, Чармиан стремглав промчалась рядом, и еда покрылась слоем пыли). К тому времени она уже слишком хорошо его знала и слишком прочно вступила во владение своим мужчиной…
Но, отдавая должное правде о второй миссис Лондон, следует отметить и ее быстро угасшую способность развиваться, расти как личность. Как всегда, скрупулезный Ирвинг Стоун отмечает, что Джек Лондон «с беспощадной ясностью увидел, что Чармиан в возрасте 43 лет — все еще ребенок, целиком поглощенный ребяческими забавами». Другими словами, в свои 38, за два года до смерти, писатель обнаружил, что его избранница не способна меняться, испытывая неимоверные психологические сложности с переходом на новый уровень. Это, конечно, был шок, потрясение. Часто она не могла и не желала вникнуть в проблемы мужа. Налицо — удручающее застревание психики, застой жизненной энергии, ужасающая стагнация личности. Неспособность с возрастом стать более мудрой оказалась присущей всем женщинам этого беспокойного мужчины. Не исключено, если бы не горы творческих проблем, колоссальные долги и предательство многих людей, которых он считал друзьями, Джек начал бы новый отсчет времени. Но и сил уже не было, надо было зацепиться в этой иссякающей жизни хотя бы за кого-то. Этим кем-то и оставалась до конца его дней Чармиан.
Его Дом Волка — реальное грандиозное сооружение, которое писатель строил как совершенное семейное гнездо, как персональную систему, — оказался разрушенным: он почти дотла сгорел, причем и причина пожара, и возможный поджигатель так и остались тайной. Причину, вероятно, следует искать в ментальной сфере — в крайне уязвимом мировосприятии писателя. Дом пропал, потому что должен был пропасть — вследствие отказа от энергетической оболочки и доступа к семье многих случайных людей. Джек, склонный к внешней браваде и масштабной деятельности, приступил к амбициозному и, как всегда, непродуманному проекту в возрасте 34 лет, а через три года, когда практически завершенное строение выгорело вплоть до каменного каркаса, испытал такое душевное опустошение, что начал изгонять из себя природную расположенность к людям.
«Я обладаю роковой способностью заводить друзей, но не могу похвастать драгоценным умением от них избавляться», — сообщил однажды Джек Лондон о себе. Это была самая страшная его беда. Беда, отнимавшая силы, высасывавшая жизненную энергию. От нее он погибал, как в юности от пьянства, драк и рискованных набегов на чужие устричные угодья. В отношениях с окружающими Джек не вырос с тех самых времен и, оставаясь веселым, доверчивым и безнадежно непрактичным рубахой-парнем, не сумел перестроиться, отказаться от отношений, которые тянули его на дно, в бездну. Его могла спасти только женщина. Но к началу работы над едва ли не самым провальным романом выдающегося писателя («Маленькая хозяйка большого дома») такой женщины просто не существовало. За Чармиан можно было зацепиться, в чем-то положиться на нее, но она не могла сыграть роль спасительницы — она не жила на одном уровне с Джеком Лондоном, не умела или не желала до конца проникнуть в мир его переживаний, не задавалась целью погасить его терзания. Не желала исполнять роль хозяйки дома, но не позволяла мужу даже беседовать с женщинами более двух минут, — у Чармиан на почве ревности начала развиваться фобия оказаться оставленной.
Но, может быть, к тому времени вообще для всего уже было поздно? Ведь не случайно Джек как раз во время работы над романом приезжал к Бесс и умолял ее разрешить дочерям навещать его на своем ранчо, там же на «уединенном участке» он был готов построить отдельный дом для первой жены. Взамен он предлагал даже переписать завещание, по которому все его имущество досталось бы дочерям, а не Чармиан. После девяти лет верности Чармиан, когда лопнула духовная нить между ними, он стал изменять ей, как и первой жене. Но у всякой монеты — две стороны, и сумбурная, неуравновешенная личная жизнь Джека Лондона уже стала приносить червивые плоды в виде продолжительных депрессий, меланхолии, приступов тоски и отчаяния, — за все своя плата. И самая страшная плата — писательская: в гонке он выдыхался, и «Маленькая хозяйка…» — одна из последних судорог.
