Но сейчас-то, полагаю, вы готовы поверить любому моему слову!
В Патруле времени я прослужил три современных года и около двадцати пяти своих, биологических, и, честно говоря, мне стало это надоедать. Конечно, служба была почетна, интересна, иногда даже просто интригующа, но согласитесь, очень неприятно, возвращаясь с задания, ощущать себя постаревшим на полный срок — от месяца до полугода, в зависимости от обстоятельств, — в то время как в реальности прошло всего десять-двадцать секунд, ровно столько, сколько нужно оператору, чтобы нажать на клавишу пуска, проверить контрольный отсчет и вытащить патрульного из колодца времени. Я знаю, что кое-кто из патрульных повредился в уме от такой работенки — отправляешься на задание, полгода ищешь в каком-нибудь XVI или X веке скрывшегося там террориста, спишь в навозе и ходишь, будто оборванец, возвращаешься, а жена говорит тебе как ни в чем не бывало: «Ты почему, милый, опоздал сегодня с работы на полчаса? Видимо, завел любовницу?» А от тебя, между прочим, пахнет не дорогими духами, а навозом. Поневоле свихнешься.
Я-то сохранил бодрость духа и тела, но потому лишь, что не имел в те годы не только жены, но даже подруги сердца. В конце концов, как я уже сказал, все заканчивается. Впрочем, все имеет и начало. Когда меня спрашивают любопытные, почему я оставил службу в патруле и перешел в звездные рейнджеры, обычно я отвечаю: «Наскучило! Все одно и то же». На самом деле это не совсем так. Просто случилось то, что всегда когда-нибудь случается с мужчинами, даже закоренелыми холостяками.
Я влюбился. Хорошо, если бы в женщину из плоти и крови. Сложность была в том, что влюбился я в богиню. Точнее говоря — в мраморного идола.
Произошло это так.
Голографическое изображение господина Брументаля, моего непосредственного начальника в патруле (живьем я его, кстати, ни разу не видел), призвало как-то меня под свои светлые очи и потребовало:
— Новое задание, Шекет: обнаружить и обезвредить Абруццо, диверсанта с планеты Биллизария. Настоящее его имя вам знать не нужно, тем более что произнести его вы все равно не сможете.
— Биллизария, — сказал я, поднапрягши память, — это, кажется, планета, на которой существует единственный в Галактике Институт экспериментальной ксенофобии?
— Совершенно верно, Шекет! И агенты этого института — в их числе Абруццо — шастают по всем планетам во все времена и провоцируют разборки на религиозной почве.
— Это у них такая тема для исследований? — поинтересовался я. — Я слышал, что их агент выдал Синедриону проповедника по имени Христос...
— Да тот же Абруццо и выдал! Внедрился под именем Иуды...
— Ага. Куда смотрел Иисус? — опечалился я. — Меня эта проблема с юности волновала. Он же был сыном Бога...
— Вы так думаете? — пробормотало изображение господина Бру-менталя, скептически окидывая меня своим всепроникающим взглядом.
— Неважно, что я думаю при исполнении служебных обязанностей, — отрапортовал я, понимая, что любой другой мой ответ будет расценен как указание на неполное служебное соответствие.
— Отлично, — приободрилось изображение начальства. — Кстати, чтоб вы знали: было проведено тайное расследование для выяснения именно этого вопроса — имел ли место заговор Иисуса с Иудой-Абруццо...
— И... — сказал я, потому что изображение господина Брументаля неожиданно замолчало, устремив взгляд к потолку.
— А? Нет, заговора не было. Иуда-Абруццо повел себя именно как Иуда... Впрочем, это неважно. Из-за Абруццо мы имели проблемы с изгнанием евреев из Испании, с... Не стану перечислять, — оборвало начальство собственный монолог. — Вам, Шекет, достаточно знать, что, по агентурным данным, его видели на празднике богини Афины неподалеку от Салоник в шестьдесят пятом году до новой эры. Вот вам фотография Абруццо, отправляйтесь.
Обычно я получал именно такие задания: точные и неопределенные в равной степени. Точно — кого нужно убрать, и очень неопределенно — как и когда это сделать. На мое усмотрение.
Я отправился в Древнюю Грецию с легким предчувствием того, что задание окажется не таким простым, каким выглядело вначале. Из колодца времени я вылез в реальность на каком-то холме, вдали виднелось море, а между мной и берегом вилась тропинка, по которой я пустился навстречу собственной судьбе. На краю оливковой рощи, тянувшейся вдоль берега на некотором отдалении от прибоя, стояло человек сто — типичные древние греки, здоровенные мужики в туниках с привязанными к поясу мечами самой разной длины; за одним типом совершенно зверского вида меч волочился, царапая острием землю.
Должен сказать, что и у меня вид был в тот момент не лучше — тунику и меч подобрал мне Иосиф Дар, большой знаток эллинизма. Я подошел, и меня встретили как своего — радостным ржанием.
— Ты принес жертву, незнакомец? — спросил меня толстячок. Он выглядел в этой компании белой вороной и потому наверняка был предводителем.
— Принес, — нагло объявил я и вытащил из-под туники тушку кролика, клонированного в лаборатории патруля. Я напряженно всматривался в лица мужчин, выискивая среди них лицо негодяя-диверсанта Абруццо.
Два события произошли одновременно: я увидел нужного мне человека, но стоял он в непосредственной близости от статуи богини Афины, и потому взгляд мой вынужден был скользнуть и по этому женскому лицу, и по этой женской фигуре...
Я понял, что больше мне ничего на свете не нужно для полного счастья.
Вам знакомо это ощущение — влюбленность в холодный мрамор? Причем, заметьте, я не был скульптором по имени Пигмалион, и мой творческий дар не мог вдохнуть в статую никаких жизненных сил. Но я был патрульным, и я мог сделать другое. Да, мог, но только после выполнения боевого задания, ибо, как вы понимаете, долг — превыше всего.
Я приблизился к статуе, опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с Абруццо, тушку кролика я держал в левой руке, а правую запустил под тунику, доставая парализатор. Но и наемник был не лыком шит, в комплекте его снаряжения наверняка имелось устройство для обнаружения всяких там пришельцев из времени. Как бы то ни было, не успел я подойти к Абруццо на нужное для захвата расстояние, как негодяй завопил: «Самозванец!» и бросился на меня с очевидным намерением сбить с ног.
То, что происходило на поляне в течение последующих десяти минут, можно охарактеризовать единственным словом: свалка. Все колотили всех, и больше всего досталось, по-моему, тушке кролика, которая, когда все успокоилось, оказалась разорванной на два десятка неравных частей и в качестве жертвы великой богине была, конечно, непригодна.
А у моих ног лежали два тела, туго стянутые бечевой. Одно тело принадлежало негодяю Абруццо, оно выгибалось дугой и страшно ругалось на ливийском диалекте итальянского. А вторым телом был тот самый грек, который при моем появлении спрашивал, принес ли я жертву. Можно было смело утверждать теперь, что таки да, принес, причем невинной жертвой оказался он сам.
Остальные мужчины столпились вокруг, а взгляды были направлены на меня с тем уважением, которое бывает вызвано безудержной храбростью и немыслимой физической силой. Они-то не знали, что сила была не моей, а храбрость — точно рассчитанной и отработанной месяцами тренировок в спецлагерях.
В тот момент меня, однако, не занимали ни эти очень древние греки, ни даже плененный негодяй Абруццо. Я протянул руку к статуе и спросил:
— Кто?
Согласитесь, вопрос был задан коротко и точно: я хотел знать, какая именно женщина позировала скульптору, когда он ваял это чудесное произведение. Однако меня никто не понял правильно, ответ, прозвучавший коротким выстрелом из полусотни глоток, был:
— Афина!
— Понимаю, что Афина, — буркнул я. — Не дурак. Я спрашиваю: чей земной лик послужил... э-э... прототипом для изображения?
Мужчины переглянулись. В иное время они непременно послали бы меня искупаться в море, применив для этого меры физического воздействия. Но сейчас я был победителем, и нужно было отвечать. Толстый предводитель, так и лежавший связанным у моих ног, сказал тонким голосом:
