Вдруг резко зазвонил телефон. Хахалев торопливо снял трубку. Голос районного прокурора Исаева Юрия Семеновича показался ему излишне казенным и недоброжелательным:

— Здравствуй, Борис Николаевич! Это Исаев. Как дела? Фокиной обвинение предъявил?

— Добрый день, Юрий Семенович! Обвинение предъявил только что.

— Вину признает?

— Да, признает полностью и во всем раскаивается.

— Какую меру пресечения будешь избирать? Когда придешь за санкцией?

— Да вот думаю, может под подписку отпустить?

— Боря! Какая подписка?! Ты в своем уме? Ты что говоришь? Ведь тяжкое преступление! Человек в больнице находится в тяжелом состоянии. Останется на всю жизнь инвалидом! А ты — подписка!

— Но, Юрий Семенович! Дело-то очень деликатное и есть смягчающие обстоятельства. Психологическая экспертиза может прийти к выводу, что преступление совершено в состоянии сильного душевного волнения.

— Ну ладно... Подумай еще раз хорошенько. Не совершить бы ошибку. Не поддавайся на эмоции. В нашей работе это опасно. Если надумаешь, приходи за санкцией. До обеда я буду у себя.

Этот разговор находившаяся в кабинете следователя обвиняемая Фокина почти не слушала. Она плохо разбиралась в юридических тонкостях, но женским чутьем быстро поняла, что следователь не зверь, а тоже человек и может пойти ей навстречу и оставить на свободе. Обвиняемая неожиданно вытащила из лифчика клочок смятой бумаги и молча подала его следователю. Хахалев заинтересованно взял потрепанный листок:

— Что это?

— Записка от Пети.

— Как она к тебе попала? Только честно, Лена, — требовательно спросил следователь.

— Надзиратель передал, — чуть поколебавшись, ответила обвиняемая.

— Как его фамилия?

— Не помню. Знаю, что Червонцем зовут. Только не говорите никому. Я лишь вам доверилась, а то милиционера накажут и получится, что я его подставила.

— Вот подлец этот Червонец, а я опять оказался в щекотливом положении. Или закон соблюдать, или тебя подвести.

— А вы считайте, что я вам ничего не сообщала, и совесть ваша будет чиста.

Борис Николаевич стал медленно читать послание потерпевшего: «Лена! Дорогая! Любимая! Я не хочу, чтобы ты попала из-за меня в тюрьму. Я виноват перед тобой, но жить без тебя не смогу. Я люблю тебя больше жизни. Если ты меня бросишь или тебя посадят, то я покончу с собой. Жить не хочу. Я смогу жить без «этого», (понимаешь о чем я говорю?), но без тебя жить не смогу. Прощай, моя любимая и единственная. Твой Петька, или Петух, как ты называла меня в восьмом классе».

Следователь оторопел от прочитанного текста: «Вот так страсти-мордасти! Покруче, чем у Шекспира будет. Отелло с Дездемоной отдыхают. А Червонец, может, и не подлец вовсе, а наоборот, молодец?»

— Фокина, я вам избираю мерой пресечения подписку о невыезде с места жительства, — как гром среди ясного неба, прозвучал голос Хахалева, — распишитесь и идите домой.

Лена дрожащей рукой взяла шариковую ручку. Не веря словам благодетеля, подписала документ и спросила:

— А вам не влетит за это от начальства?

— Лена, меру пресечения избирает следователь. Я имею на это право и действую согласно букве закона. Никто меня наказывать не будет, да и права такого никто не имеет. Иди с богом и по первому вызову являйся для продолжения следствия.

Глава 7. Больничная палата

Прошел ровно месяц, и расследование необычного дела о членовредительстве подходило к концу. Лена продолжала работать на прежнем месте и жить в своей квартире. О случившемся в ее жизни страшном событии родителям она решила ничего не сообщать. Больной шел на поправку и готовился к выписке. Заботливая жена ходила к мужу в больницу через день, носила передачи, виделась с Петей. О чем они говорили, одному богу известно.

В палате № 8 хирургического отделения больницы после операций выздоравливали и шли на поправку вместе с Петей тридцатилетний шоферюга Роман и прессовщик Семен, которому было сорок два года. Как и почему они попали на больничную койку? Так это обычные истории семейных драм.

Роман получил химический ожог. Он привел домой соседку Вальку, когда жены Симы не было дома. Любовники успели лишь раздеться, когда не вовремя вернулась супруга, которая схватила с полки бутылку с уксусной эссенцией и плеснула в лицо неверному мужу. Кислота попала в глаза Романа. Правое око врачам удалось спасти, а вот левый глаз у больного вытек, и шофер наполовину ослеп. Симу арестовали, и она, находясь в следственном изоляторе, ждала суда.

Весельчак и балагур Семен утром пришел на завод с тяжелого похмелья после свадьбы племянника, а подлечиться было нельзя. С работы выгонят, как пить дать, а дома жена и двое маленьких детей. Кто кормить будет? Рабочий неосторожно сунул правую трясущуюся руку под пресс, который моментально оттяпал ротозею кисть.

Семену, конечно, было неизвестно о том, что в Америке известный автомобильный король и мультимиллионер Форд на стенах цехов своих заводов повесил на видных местах большие плакаты: «Человек! Бойся машины! Ибо Бог, создавая человека, не создал для него запасных частей». Поистине гениальное изречение. Не правда ли? Но русский прессовщик Семен не учел предостережения американского миллионера, а потому и поплатился частью руки.

Неугомонный Семен в очередной раз начал подкалывать соседа по палате:

— Петя! Как же ты без этого самого? Я-то и одной рукой управлюсь со своей бабой. Да еще говорят, что на культи какие-то протезы на биотоках делают. Я только подумаю, а рука сама уже потянется к заветному месту. Ромка тоже справится, когда дождется из тюрьмы свою Симку. Он и одним глазом найдет, где у нее самое интересное место пониже пупка. А вот ты-то что делать будешь?

Петю эти разговоры уже допекли и достали до печенок, но и он был парень с юмором, а потому шутил и весело отвечал:

— Может у меня новый хрен вырастет — лучше прежнего!

— Это у ящериц вырастает, а тебе кранты. Не топтать, Петенька, тебе больше курочек! — подал голос одноглазый Роман.

— Много ты знаешь, Рома. У ящериц только хвосты отрастают, — возразил Семен.

— Если оторванные хвосты растут, то значит и «это» вырастает, — парировал полуслепой водитель грузовика.

— Я читал, что в Германии, — продолжал насмехаться над калекой неугомонный Семен, — вместо «этого» протезы делают. Может, и Петя себе искусственный член сгондобит.

— Дурак ты, Сема! Причем набитый. В Германии фаллоимитаторы делают, а не протезы, — возразил всезнающий Роман, — до протезов еще не додумались.

— Ну вот и выход! Петя своей Ленке фаллоимитатор купит, а сам будет смотреть, как собака на сене: «И сам не гам, и другим не дам!» — заржал, как сивый мерин, Семен.

Рома тоже расхохотался, только Пете было не до смеха. Эти приколы его уже совсем замучили и надоели, как горькая редька.

Во время разговоров об ортопедии в палату неожиданно зашла няня Матрена помыть пол. Расходившийся однорукий прессовщик с Пети переключился на уже не молодую санитарку:

— Тетя Мотя! Вот ты что бы предпочла, протез или фаллоимитатор, если бы у твоего мужа оттяпали Ваньку-встаньку?

— Что-что?! Какой лимитатор? Какой Ванька? — ничего не понимая, переспросила уборщица, замачивая в ведре с водой половую тряпку.

— Ну тот, который... — пошляк не договорил, а только культей правой руки и здоровой левой рукой сделал несколько движений к паху туда-сюда, после чего с наглой ухмылкой посмотрел на няню, ожидая ответа.

Эти неприличные жесты Матрена сразу же поняла и, не на шутку возмутившись, тут же огрела Сему мокрой тряпкой по наглой ухмыляющейся физиономии, после чего со словами: «Охальники, ни стыда, ни совести!» выскочила из палаты.

Через два дня Петю выписали, а мучители еще на неделю остались в больнице долечивать раны, рассказывать друг другу старые анекдоты и шутить с санитаркой.

У входа выписанного ждала жена, которая молча крепко поцеловала бедолагу в щеку, и они на такси уехали к себе домой.