— Ну, как я тебе?

— Я все равно красивее.

— Несомненно, о несравненная!

— Зачем загримировался? Куда собрался? У нас что, неприятности? — догадалась Влада, съеживаясь в кресле.

Ну конечно, Карабас не оставил их в покое. Опять требует, чтобы они кого-нибудь убили. А Стас, пытаясь уберечь любимую от опасности и мучительных переживаний, ничего не сказал ей, старается со всем справиться сам.

— У нас — нет. Карабас не объявлялся. Это у меня неприятности. Точнее, у моей мамы. Были. И, чтобы такое же не произошло с другими людьми, я решил... наказать тех, кто творит зло. Чтобы они перестали это делать.

Влада расслабилась.

Не Карабас. Убивать не придется. Пока.

— Ты можешь объяснить толком, что произошло?

— Могу! — сказал Стас, вздохнул, словно перед прыжком в воду, и рассказал все — о воровстве на рынке, про ментов, покрывающих вора и получающих за это деньги, о том, как он уже проучил негодяя, а теперь будет наказывать его покровителей.

— Убивать не собираюсь, ты не думай, — оправдывался Стас. — Только напугаю ментов. Ну, может, жадные руки им прострелю. Зато потом на рынке женщины не будут плакать из-за того, что у них украли деньги. А менты поостерегутся в следующий раз крышевать воров.

— И ты как раз собирался ехать на рынок, с пистолетом в кармане?

— С двумя, — бесхитростно признался Стас. — ПСС и резиновик. У Погребняка или Асаханова тоже может быть оружие. Ты не думай, я не собирался стрелять первым!

— Пусть вторым. Но ты уже стрелял недавно и снова готов это делать! Тебе нравится стрелять в людей, да?

Влада заплакала.

Ее парень — убийца. Карабас разбудил в нем этот инстинкт первобытного человека. И теперь Стас все время будет искать повод для того, чтобы стрелять, хотя бы по жадным рукам. Но где гарантия, что он, пусть и нечаянно, не убьет кого-то?

— Ладусик, ну что ты...

Стас слетел с дивана, обнял Владу, начал слизывать слезинки с ее лица.

— Перестань размазывать по моим щекам свою противную помаду!

— Я не умею ее выбирать. А тебя в это дело вмешивать не хотел.

— Ты снова собрался стрелять. Тебе нравится делать это. И раз Карабас не объявляется, ты сам ищешь поводы. Негодяев на земле много, найти причину для очередного убийства тебе будет нетрудно.

— Нет, Владочка, нет! Я не собираюсь больше никого убивать, даже последних подонков. Знаешь, мы ведь за все время своей... работы киллерами не убили ни одного хорошего, даже просто нормального человека! Я наводил справки: все наши жертвы — отпетые негодяи!

— Хорошо, что не отпетые мошенники... — сквозь слезы улыбнулась Влада. — А как же прокурорский и менты, которые его охраняли?

— Сборище негодяев. Я узнавал у Гули...

— У кого?

— Ну, это мой одноклассник... Только — никогда, никому, под угрозой смерти! Клянись!

— Клянусь! — как-то очень уж серьезно восприняла эту несерьезную клятву Влада и поняла: никогда и никому, даже под угрозой смерти, она ничего про Гулю не скажет.

— Так вот, зам прокурора и его охранники — они тоже преступники. Гуля не рассказывал подробности, но абсолютно уверен в этом. Так что на наших руках кровь только тех, у которых руки тоже в крови. И мы с тобою, пусть и поневоле, предотвратили многие новые убийства. Ладусик, а может, это у нас карма такая — убирать с лица земли негодяев?

— За что нам такая кара? Что мы плохого сделали? Компьютерными играми увлекались?

— Да не кара, а карма. Судьба. Одна из четырех каст в Индии — кшатрии, воины. Они не просто имеют право, они обязаны убивать, такая у них карма. И это не считается грехом. А противиться карме — вредно для будущих воплощений.

— Добавь еще — и цвета лица. Не знаю, Стас... Христианский Бог говорит: «Не убий!» — и эта заповедь не предусматривает исключений.

— А еще он говорит: «Не укради». Должна же быть в мире справедливость? И если те, кто должен за нее бороться, не делают этого, приходится кому-то другому... мне, например.

— Нет, Стасик, нет! «Не судите, да не судимы будете» — слышал такое?

— Слышал, — неохотно признался Стас.

— А ты берешь на себя роль не только судьи, но еще и палача! Тебе нравится быть палачом?

— Я... Я только хотел наказать тех, кто делает зло, чтобы им неповадно было.

— Вот-вот. Сам осудил, сам наказал. Судья и палач в одном лице.

— Я не палач!

— А кто же ты?

— Ну... Робин Гуд, защитник бедных.

— У бедных воровать невыгодно. Риск больше, прибыль меньше. Их воры стараются не трогать. Так что никакой ты не Робин Гуд.

— Ну, тогда борец за справедливость...

Стас явно хотел продолжить фразу, но почему-то не сделал этого.

— Ты считаешь, что стрелять в подонка, пусть и резиновыми пулями — это справедливо? А почему не свинцовыми?

— Это было бы чересчур.

— Ты какой статьей кодекса справедливости руководствовался, когда выбирал меру наказания?

— Кодекса справедливости? А разве есть такой?

— А что, разве нет?! — удивилась Влада. — Тогда чем ты руководствовался?

Ей понравилось только что слетевшее с губ слово: «руководствовался». Умное, длинное, из взрослой жизни.

— Своими представлениями о добре и зле. И о справедливости.

— Представления и понятия — это ведь синонимы?

— Наверное.

— Вот видишь, только своими понятиями. А у вора — свои понятия! И чем ты лучше его?

— Ну, это уж слишком! Мои понятия такие же, как у всех честных людей, а воровские противоположны им!

— Ты считаешь, что все честные люди готовы простреливать негодяям руки?

— Нет. Но вряд ли они судили бы меня так строго, как ты.

— Да не сужу я тебя!

Влада снова заплакала.

— Стасик, посмотри, в кого нас превратил Карабас! Мы стали такими же, как он! Живем по понятиям, а не по закону! И пусть даже менты его нарушают сплошь и рядом, это не означает, что так же должны делать мы! Даже ради справедливости — все равно нельзя! Ну как ты этого не понимаешь?!

— Уже понимаю, — глухо ответил Стас, слизывая новые слезинки. — Я так гордился тем, что наказал вора... Дурак!

Стас поспешно стянул парик, тыльной стороной ладони стер с губ остатки помады.

— Никуда я не поеду. И судить больше никого не буду. А тем более наказывать. Подожди, я сейчас переоденусь.

Стас улетучился из комнаты.

Влада перестала плакать.

Глава 17. Раньше... Пол

Пол понимал: необходимо перепрограммировать «Арину», заново снять физиологические параметры — не у наставника, а у обыкновенного человека, проще всего у себя самого — и начать эксперименты. Но, увы, оба экземпляра тренажера, документация, все наработки остались у Ивана Петровича.

«И Таня тоже у него, — бередил незаживающую рану Пол. — Если жива, конечно. Ладно, «Арина» — вместе со всеми относящимися к ней материалами — и должна была остаться, такими были условия договора. Но Таня, Таня... Я сам ее бросил. Заподозрил, что она работает на Ивана Петровича, — и бросил. Ах, если бы киллеры, приславшие мне ее исправленную фотографию, оказались правы: Таню «убили» всего лишь в «Фотошопе»! Но проверить это невозможно, дача, с которой я бежал, наверняка пуста».

Пол много раз звонил Тане, на городской и мобильный, но телефоны не отвечали. В Бутово, где жила Таня, Пол ездил дважды — один раз утром, другой поздно вечером. Но в квартире, видимо, никого не было.

«Таня знает, где я живу, и, если бы захотела, давно могла приехать, — рассуждал Пол. — Или хотя бы позвонить. Не захотела? Ей так и не вернули мобильник? Или звонила и приезжала, пока я жил на съемной квартире? Прятался от Ивана Петровича, а получилось — от любимой женщины. И пусть Таня даже работает на него, я все равно ее люблю».

Однажды, устав от безделья и неопределенности, Пол понял, что нужно делать: снова собрать группу. Воссоздать «Арину» можно быстро: все наверняка помнят, к чему в конце концов пришли, какая версия системы оказалась работоспособной, из каких узлов и модулей состояла. Большую часть времени они потратили на — бессмысленную, как оказалось! — игру с «полосками». Теперь все можно будет повторить намного быстрее. Иван Петрович смог легко отнять материалы и действующие экземпляры — но память в их мозгах не стер! Не способны пока на это современные технологии, хотя разработки в засекреченных НИИ наверняка ведутся. Но уж к ним-то у Ивана Петровича нет доступа. Или есть? Почему он не захотел собрать группу, когда «Арина» не смогла выявить новых претендентов на роль «санитаров»?