— Тогда что за чертовщина творится в вашем гнусном городишке!!! — неожиданно рявкнул Ассур, с силой хряпнув кулаком по столу. — А?!! Я вас спрашиваю! Что тут, во имя всех демонов преисподней, происходит?! Miserable Arschloch![16] Отвечать!!!
Видимо, нунций несколько перестарался, ибо от столь внезапного потрясения лицо мэра мгновенно покрылось трупной зеленью, он затрясся, стал медленно сползать с кресла и, в довершение всего, с испуга его разобрала неодолимая икота.
— А-а...ик!.. ах! Что вы такое говори... ик!.. те? — с трудом проблеял он, судорожно нажимая на вмонтированную в столешницу кнопку звонка. — Это же... как же... ик! ик!
В помещение неслышно проскользнула тощая, как пересушенная вобла, секретарша и вопросительно уставилась на своего шефа.
— Во... ик!.. ды! — проикал тот, хватая ртом воздух и держась за сердце.
После того как пан Папелард глотнул воды, ему несколько по-тегчало. Икота, во всяком случае, унялась, но руки все еще продолжали дрожать от пережитого страха.
Не давая ему окончательно опомниться, Ассур продолжал:
— Безобр-р-разие! Город наводнен магами и шаманами, а светские власти бездействуют! Граждан запугивает всякая немыслимая инфернальная нечисть, а мэр и пальцем не желает пошевелить! Миряне — в панике, священство — кликушествует, а магистрат и в ус не дует! Как это понимать?! Попустительство? Саботаж? Преступный сговор? А?!
— Помилуйте, господин нунций! — слабым пресекающимся голосом запротестовал мэр. — Какой саботаж? Какой сговор? Инсинуации недоброжелателей! Наветы завистников! Козни врагов! Ничего более... Разве я не поднимал эти болезненные для нас вопросы? Не обращался по инстанции? Извольте, можно поднять бумаги, документы... У меня все сохранено — и копии запросов, и ответы... Все в целости... Вот здесь...
Мэр выудил из ящика стола пухлую папку и зашелестел бумагами.
— Вот, извольте ознакомиться, — говорил он, суя под нос нунцию один за другим разные документы на официальных бланках, — вот это вот — мой запрос княжескому наместнику в Чехии барону фон Фаустотельбоймеру-Маллеусу... Здесь — подробное письмо камергеру двора его княжеской светлости графу Дбржзинскому... Тут — разработанный мною лично проект необходимых полицейских мер, который я представил еще полгода назад начальнику канцелярии его княжеской светлости пану Крконошу. Вот, наконец, мое всеподданейшее обращение к самому князю Святополку Четвертому...
— И каков результат ваших эпистолярных потуг? — уже более доброжелательно осведомился Ассур.
— Нулевой! То есть абсолютно никаких подвижек! — с трудом переводя дух, воскликнул мэр. — Все мои донесения ложатся под сукно.
— У вас есть предположения, отчего так происходит?
— Предположения... А что тут предполагать, когда и так все очевидно! Видите ли, мне трудно об этом говорить... Как верный слуга престола, я не должен бы... Однако, с другой стороны, будучи преданным сыном Вселенской Церкви, я не могу умолчать... обязан довести до сведения...
— Ах, боже мой, не тяните, господин мэр! — поторопил его Ассур. — Доводите до сведения. Гарантирую вам полнейшую конфиденциальность, а при необходимости и защиту со стороны Священной Конгрегации. Можете быть спокойны, ни один волос не упадет с головы человека, блюдущего интересы Церкви. Мы об этом позаботимся. Говорите!
— Да, конечно... Это мой долг. Так вот... Все дело в том, что нынешний наш правитель, князь Святополк IV, в силу своих чрезвычайно юных лет — а его светлости не исполнилось и пятнадцати — отличается крайним легкомыслием и ветреностью. Он слишком рано лишился своего почтенного родителя и, оставшись без отцовского надзора, быстро подпал под дурное и даже растлевающее влияние некоторых лиц и семейств из числа особо приближенных ко двору... Не стану их называть, они известны... Все его время без остатка отдано пирам, охоте и амурным похождениям. Для государственных дел у князя нет ни одной свободной минуты. Бремя правительственных забот он целиком возложил на плечи своих любимчиков, отдал на откуп людям негодным, не богобоязненным, а то и вовсе — нечистым на руку! Да иначе и быть не может, потому как, по правде сказать, его светлость редко бывает трезв и в полном разуме... Говорят, что уже до обеда, едва проснувшись, он опоражнивает до десяти бутылок пльзеньского, да и за обедом рюмки и бокалы, натурально, не гуляют. Напротив, звенят столь прилежно, что многие даже из важнейших сановников доводят себя бахусовыми продуктами до такого оглумления, что их приходится выносить из-за княжеского стола уже на руках! Помилуй Бог! Разве таков был его покойный родитель, князь Моймир Третий! Вот кто был настоящий, природный государь! Большого трезвого ума правитель и к Господу прибежен! Уж он бы не допустил нынешних-то безобразий. Нет, он бы не допустил! Правду говорят: не живи в стране, которой никто не правит, правят многие, правит женщина или правит дитя...
— Ну хорошо. Наверху вас не слушают, — сказал Ассур, — это я понял. Но сами-то вы здесь, на местном уровне, разве не в состоянии предпринять какие-нибудь меры для оздоровления обстановки в городе?
— Ах, господин нунций! В том-то и дело, что нет! Не в состоянии. Связан по рукам и ногам! Любые сколько-нибудь радикальные полицейские меры я обязан согласовывать с княжеским наместником Чешской провинции...
— Так ведь не только о подобных мерах речь. В данном случае следует говорить скорее о повреждении умов, об ударах, наносимых нашей идеологии, религии, мировоззрению, наконец! Нежели о каких-то бесчинствах, для подавления которых нужна полиция... У вас же в руках экономические рычаги, печать, вы можете согласовать и скоординировать свои действия с духовной властью. Сила убеждения...
— Иисус Мария! Помилуйте, какое такое убеждение? — с горячностью прервал его мэр. — Лучше любых аргументов и доводов мировоззрение защищает полиция! Так было и будет всегда. Что же касается местного клира, то я получаю от него не помощь, а скорее противодействие. Взять хотя бы нашего кутнагорского епископа...
— А что епископ?
— А вот что... Известно ли вам, что на протяжении многих столетий, где-то с конца века тринадцатого, в наших местах добывали серебряную руду? Нет? Между тем, город наш возник первоначально именно как шахтерский поселок, а вырос и разбогател милостью Господа на этом самом серебре. За сотни лет были вырыты километры и километры штолен, до шестисот и более метров в глубину. Помимо серебра, велась весьма интенсивная добыча угля;-а позже, в двадцатом веке, принялись добывать еще цинк и свинец... Потом, когда недра стали истощаться, а рудные жилы ушли на недосягаемую глубину, шахты и штольни забросили... Поэтому все нутро под нашим городом пронизано норами, что твой термитник. Эдакий огромный подземный лабиринт. Почище кносского! Даже подвалы в большинстве старых домов — многоэтажные, и многие непосредственно соединены с входами в штольни. Вот из этих-то древних нор и лезет, и карабкается, и ползет к нам в город всякая беззаконная нечисть! Диаволы эти самые... Из-за этого благословенный некогда край воистину превратился в черную язву творения! Так вот, в прошлом году я хотел было — как мэр города — распорядиться о затоплении шахт. Даже соответствующий приказ подписал. И можете мне поверить, затопил бы эти бесовские от-норки! Кто же, по-вашему, воспротивился такому решению? Совершенно верно! Преосвященный Сапролегний! Буквально на дыбы встал, даже отлучением мне пригрозил! Спрашивается, почему? Какой ему в том интерес? Какая, я вас спрашиваю, корысть? Казалось бы, напротив, должен всяческую помощь оказывать в таком богоугодном деле, а он вон как...
— И чем же епископ Сапролегний обосновал свой запрет? — спросил Ассур с видимым интересом.
— Обосновал... Ничем не обосновал! Ерундой какой-то. Да вы сами ему этот вопрос задайте, пускай его преосвященство ответит полномочному представителю СКВ, какие такие причины заставили его воспрепятствовать очевидно благой акции? Что побудило его совать палки в колеса мэрии и магистрату в столь полезном начинании? Между прочим... Не знаю, говорить ли?.. Да уж начал, так и скажу! Знаете ли, что епископ наш еще и большой любитель абсента? А попросту говоря, самый натуральный и горчайший пьяница! И обжора! Постов не блюдет. Про душу его черную я уж умолчу, но какую пользу Матери нашей Вселенской Церкви может принести тело, в котором все, от горла до промежности, одно лишь брюхо?! Позорище! Пастырь, духовный глава епархии — абсентёр! Он ведь и клир весь развратил, и пастве своей в грехе пьянства тем попустительствует. Горожане на него смотрят и думают: раз клирику — да не просто клирику, а целому иерарху Церкви — можно, так нам-то, простым мирянам, сам Бог велел. Ср-рамота! Налижется зелья своего зеленого — и в колледж на лекцию, а то и службу в эдаком же непотребном состоянии справляет. А у самого морда опухшая, синюшная, нос красный, хоть прикуривай. Тьфу! А люди ведь не слепые... Глаза б мои не смотрели на это беззаконие... Вот спросите у него про шахты, спросите!
