— Весьма мудрое решение, — рассудительно заметил Ассур с вежливым поклоном. — Хороший аппетит владыки — утешение и настоящий бальзам для подданных.

— Умного и образованного человека видно сразу, — не остался в долгу повелитель правоверных, — только неуч бранит установления пращуров. Ибо с веками род людской лишь мельчает и вырождается. Насколько выше и добродетельнее нынешнего поколения были наши предшественники! Благочестивый Кази-мулла в свое время сам себя наказал сорока палочными ударами даже не за грех винопития, а за то, что ему некогда был знаком вкус этого напитка, великий же имам Шамиль велел отхлестать плетью собственную мать, Паху-Месседу, за неустойчивость перед земными соблазнами!

— Без сомнения, они были достойными последователями Пророка, — не замедлил согласиться Ассур. Но про себя подумал, что почтенные предшественники Хаджи-Додыра — последние в списке лиц, с которыми он мечтает свести близкое знакомство... Хотя бы потому, что все они давно уже, к счастью, на том свете.

— Да позволено будет ничтожному рабу возразить наместнику Аллаха! — смело подал голос мудрый алим. — Владыка чересчур скромен — разве он не превзошел доблестью всех имамов древности, включая самого Рухоллу Мусави Хоменейети? Разве не благодаря его справедливости и возвышенной ненависти к греху были наказаны жители мятежного Караная, уличенные в тайном изготовлении пьянящей бузы и в том, что завели у себя духаны? Ужели не длань повелителя правоверных обрушила праведный гнев на отступников из осетин, адыгов и карачаевцев, которые беззаконно приносили жертвы тарамам, Бечеду, Бундору и прочим языческим демонам, уничтожив гнездо разврата и истребив их всех от мала до велика? О ком, если не о нем, сложена песня: «Куда коснулась рука Хаджи-Додыра, там плач поднялся, куда ступила нога его, там пламя разлилось; захвачены девы с прекрасными очами; пойманы мальчики, цветущие здоровьем»?

— А что говорить о проницательности владыки! — подхватил Бей-Шаддат с одобрительным урчанием. — Не ей ли мы обязаны изобличением и преданием очистительному пламени стольких тысяч негодяев, преступно усомнившихся в милосердии Аллаха! Все кадии и факихи Кавказа в неоплатном долгу перед мечом Пророка!

— Я солдат и не знаю слов лести! — с грубоватой прямотой заявил, вступая в разговор, Сулейман-эфенди. — Притворство, как и лесть, чужды моей природе, поэтому скажу со всей откровенностью: подобной проницательности не знали ни Ибрахим, ни Нух, ни Яфис, сын Нуха, ни Юсуф и Якуб, ни даже Муса. Единый лишь Сулейман ибн Дауд, на перстне которого было вырезано величайшее из девяноста девяти имен Аллаха, что давало ему власть над людьми и духами, птицами и ветрами, мог сравниться с нашим господином и приближался к нему по мудрости!

Было заметно, что имам видимым образом польщен и даже наслаждается единодушным хором своих нелицеприятных критиков. Однако же он поднял правый указательный перст и, заставив этим жестом всех умолкнуть, произнес с суровой торжественностью:

— Не нас! Нет, не нас должны вы благодарить и благословлять! Не нам возносить хвалы!

— Кому же? — учтиво спросил Ассур, которого живо забавляло это состязание прямодушия и скромности.

— Конечно же Аллаху, Творцу небес и земли, каковой сделал ангелов посланниками, обладающими крыльями двойными, тройными и четверными. Он увеличивает в творении, что ему угодно. Аллах мощен над каждой вещью, и всякой вещи он создал причину! Он единый сведущ в неведомом, и премудр, и преславен, и более всех щедр, и преблагосклонен, и милостив! Именно милости Аллаха всемогущего мы обязаны тем, что каждое наше слово и каждое наше дело совершается не без совета и благословения его светозарных посланников — Мункара и Накира!

— Вот как? — с непритворной заинтересованностью воскликнул нунций. — Не хочет ли сказать победоносный имам, что сам Господь помогает ему посредством своих ангелов? Ведь под Мункаром и Накиром владыка подразумевает именно их? Я прав?

— Безусловно, — ответил повелитель с важностью. — Кого же, как не их, опрашивателей, учиняющих допрос и определяющих меру мучений для гяуров и степень блаженства для праведных? Надеюсь, благородный нунций не сомневается в существовании геенны-джаханнам и сада вечного блаженства — джанны?

— Ни на йоту! — успокоил его Ассур. — Как сказал поэт:

Так знай же, смертный, вот — итог:

Покуда миром правит Бог,

Навечно тьме и свету быть.

Ни вечных пыток не избыть,

Ни вечных не избыть услад...

Навечно — рай. Навечно — ад.

— Не люблю поэтов! — прервал его имам. — Пророк сказал, что рифмоплеты и прорицатели — уста шайтанов! Они лишь повторяют слова, которые те им нашептывают. Мы изгнали их из наших владений. А кто не подчинился — попал в руки Абу Мурры... Надеемся — хе-хе! — в зинданах Отца Горечи они в полной мере прочувствовали, что ждет их за вратами Замхарира!

Верховный кадий издал в ответ довольное урчание, будто вспомнил о чем-то особенно приятном. Нунций же почел за лучшее проигнорировать замечание имама и, переводя беседу в прежнее русло, спросил:

— Однако как же совершилось такое чудо? Я разумею, как случилось, что ангелы Господни стали хранителями благополучия повелителя правоверных? Ведь это дело поистине удивительное и неслыханное!

— Да уж! — согласился имам. — Абы кто не удостаивается подобной милости! Не иначе, слухи о нашей великой ревности к вере достигли всех семи небес и проникли сквозь все семь слоев ада. Но мы не искусны в плетении рассказов. Пусть наш мудрый алим поведает тебе о том, как все начиналось, и было, и произошло. Но вначале совершим положенное омовение и возблагодарим Аллаха за еще один прожитый день, ибо тьма уже опустилась на землю и слышен последний азан с минарета мечети Абу Талиба.

Глава девятнадцатая

ОТКРОВЕНИЕ УЧЕНОГО АЛИМА

Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною...

И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну... Откровение, 1, 12; 20, 1–3

— О врач нашего времени! — с низким поклоном ответил Убей-Мулла, как только с молитвой было покончено. — Приказание твое на голове моей и на глазах! Внимай же, посланник досточтимого шейха Скимена (да будет доволен им Аллах!), повести о дивных делах, что произошли полгода тому назад, в один из дней второго месяца сафар.

Старый алим развернулся лицом к нунцию, уселся поудобнее и начал говорить. И в велеречивом рассказе его, будто клубки извивающихся гадов, переплетались причудливые метафоры и затейливые аллегории.

— Однажды ночью, когда нужда заставила меня покинуть опочивальню и уединиться в месте отдохновения, случилось так, что я вдруг услыхал нежный голос, говоривший нечто, чего я не мог разобрать. А голос тот был подобен по благозвучию голосу Биляля — первого муэдзина. И я поднялся и пошел в сторону голоса — а он раздавался из моего сада — и увидел девушку, до крайности прекрасную, которая сидела под сенью чинара. А была она без паранджи, в одном лишь легком прозрачном изаре, который не скрывал ни изящества ее форм, ни прелести ее лица. И казалось, будто лунный свет просвечивает сквозь нее. И я разглядел и дивился красоте ее, ибо была она в этом свете точно нагая и казалась подобной свежему курдюку, или чистому серебру, или газели в горах, и лицо ее смущало своим сиянием: с чарующими выпуклыми глазами, бровями, как гусеницы шелкопряда, круглыми щеками, напоминающими цветы анемона, крошечными сахарными устами и большими жемчужными зубами. Ее грудь, белая как слоновая кость, высоко возвышалась над станом, похожим на ветвь кизила, и животом со свитыми складками, и пупком, вмещающим унцию мускуса наилучшего качества, ягодицами, как набитые подушки, и бедрами — толстыми и жирными, подобными двум бурдюкам, наполненным страусиными перьями, а между ними была одна вещь, словно большой кошелек, завернутый в кусок шелка, при виде которой дуреет всякий человек, взволнованный ее близостью. А когда она двигалась, в воздухе вокруг разливался аромат корицы. Так что, если бы я возжелал более подробно описать открывшиеся мне прелести, рассказ мой чрезмерно удлинился бы. И я сказал ей: «Кто ты, о гурия? И что ты делаешь ночью в саду у такого старика, как я?» Но она не ответила, но спросила меня сама: «А ты кто, о человек?» Я ответил: «Я хозяин этого дома и этого сада, я Абдаллах ибн Барш Убей-Мулла». «Сядь», — сказала девушка, и когда я сел возле нее, она сказала: «Нравлюсь ли я тебе, о почтенный Убей-Мулла?» А я вновь спросил ее: «Кто ты, о душистый цветок персика? Кто ты и зачем задаешь мне такие вопросы?» Но она сказала: «Сначала ответь мне, а после я назову тебе мое имя». И я ответил: «Да, ты мне нравишься, о луноликая! И хотя я уже стар годами и немощен, и пережил уже всех своих жен (а их у меня было восемь), и мало на что годен, ибо копье мое ломается с первого же набега, но ты разбиваешь мне сердце своей красотой, и я не стал бы возражать против сближения с тобой этой ночью!» Тогда она засмеялась и сказала: «Это возможно, о убеленный сединами! И это не труднее, чем съесть чурек. Ибо воистину нет ничего невозможного для меня. Даже дряхлый и негодный зебб ведет себя точно бесноватый, когда я прикасаюсь к нему! Знай же, что я из духов, которых Аллах сотворил из чистого огня и знойного пламени раньше, чем вас, людей, слепленных из его плевка и мокроты, смешанных с грязью и глиной». И я ужаснулся и едва не помер в коже своей от страха, ибо понял, что она из породы джиннов, ифритов и маридов или из тех, которых называют еще гулями, кутрубами и силатами. Дева же увидела мой страх и сказала со смехом: «Не бойся, почтенный Убей-Мулла, и успокой свою душу, я не причиню тебе вреда, ибо оба мы дети Аллаха, милостивого, милосердного!» Так язык ее произносил славословие, а сердце скакало по ристалищу мерзости! «Чего же ты хочешь от меня?» — спросил я это создание. Она же ответила: «Тебе лишь нужно поклониться нашему наиглавнейшему, которого звать Тутивилл ибн Мас-тема, и признать власть его, и принести положенные дары. А еще ты должен убедить своего владыку и хозяина этих мест также поклониться Мастеме, и тогда ни с тобой, ни с ним не случится дурного, но, напротив, будет и тебе и ему благо, и вы станете жить наилучшей жизнью, в приятной радости и всяческих удовольствиях!» И я испугался, что она причинит мне какой-нибудь вред, поэтому уклонился от прямого ответа и сказал: «Какая мне польза от всего этого? Ведь я дряхл и не знаю уже радости в развлечениях. Что проку в удовольствиях, если я не смогу насладиться ими?» Она же возразила: «Уйми свою боязнь и прохлади глаза! Я могу сделать так, чтобы все члены твои снова стали здоровыми, а тело сильным, и потолстело бы и разжирело. Воистину это в моей власти и не труднее, чем съесть хинкал!» Тогда я устрашился еще больше, и сердце мое затрепетало, и рассудок помрачился, ибо понял я, что дева эта из проклятых шайтанов и демонов! И я упал на колена, и обратился лицом к Каабе, и стал бить поклоны, и произнес трижды оба исповедания. Когда же я закончил молитву и повернулся к деве, то увидел, что она обратилась в ужасного демона, страхолюдного, как грех индуса-язычника, и мерзостного, будто сердце перса-огнепоклонника, шествующего по дороге нечестия! Истинно говорю: был тот демон столь отвратительного вида и обличия, что душа моя едва не отлетела. Свидетель Аллах, второй такой исковерканной и срамной рожи я отродясь не видел! Одна губа его была как одеяло, другая — как башмак, и обе они подпирали землю; зубы же он имел острые и мелкие, какие обыкновенно встречаются у ехидны. Сам же он был горбат, черен, как эфиоп, и весь изъеден проказой! Вот каков был этот демон-кутруб! И страшно оскалил он пасть, что чуть-чуть не сходилась на затылке, и затопал ногами, и закричал на меня: «Ах ты, пес смердящий, ах, негодяй! Почто ты меня обидел? Зачем решил схитрить со мной? Не будет тебе за это от меня пощады!» И грудь моя стеснилась, и стойкость истощилась, и я застонал и припал к земле, покрытый беспамятством. Когда же я очнулся, то нежданно узрел перед собой удивительного юношу, сияющий облик которого позорил своей красотой и прелестью блеск звезд и самого дневного светила! И я удивился редкостной красоте его, изящной в стройности и соразмерности всех членов. Ибо ноги его были подобны двум колоннам из лучшего мрамора, бедра — крепостным башням, руки — саблям из крепчайшей дамасской стали, а все тело — будто слеплено из нежнейшего алебастра. И был он облачен в одежды, навроде бешмета или чекменя зеленого цвета, и изумрудную чалму, украшенную перьями павлинов и райских птиц. Казалось, что сам Аллах накинул на него покрывало достоинства и увенчал его венцом совершенства. И стан его был тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма, и несказанная прелесть его смущала меня великим смущением. Движения его были плавны и полны скромности, и когда он изгибал стан свой, то вызывал желание, а благоухание его превосходило и заглушало аромат алоэ. Стоило же мне взглянуть ему в лицо взглядом, вызвавшим в моей груди тысячу вздохов, любовь и благоговение привязались к моему сердцу, и я перестал владеть умом своим! Ведь второго подобного невозможно сыскать в земных пределах: лоб его блистал, словно полная луна в месяце рамазан, щеки были румяны и упитанны, глаза — будто пара золотых пуговиц с фараджии падишаха в фарфоровой миске, нос — величествен, как клюв горного орла, волосы и борода — курчавы и похожи на руно лучшего барана из отар повелителя правоверных. Когда же он приблизился, то стало видно, что за спиной его трепещут два пребольших белоснежных крыла, наподобие лебединых! Так что, будь мой рассказ с начала до конца посвящен описанию красоты его, все же нельзя было бы найти подходящие выражения; но даже когда бы я нашел таковые, мне, вероятно, все равно не поверили и не сочли бы возможным, что существует и встречается подобная красота, превосходящая ожидания и верховная надо всеми. И он поднял меня с земли, и обнял, и сказал: «О человек, успокойся сердцем и возвеселись душой, и возрадуйся, ибо ты принадлежишь к избранным сынам дозволенного, и я послан, чтобы возвестить тебе великую весть!» И я спросил, кто он и как имя его, и он ответил: «Знай же, что я из ангелов и воителей Аллаха всемогущего, и имя мое — Кохфиэль Орооррофос!» И душа вернулась ко мне, и я спросил сего небесного посланника: «О султан времени! Здесь в саду только что был некий демон, что явился вначале в виде прекрасной девы, а после обратился в ужасного ку-труба». Ангел же ласково улыбнулся и сказал: «Не бойся, старик, я поверг его и сейчас сей зловредный тагут падет от моей руки». И сказав это, он обернулся, и я увидел, что богомерзкий демон, так напугавший меня, лежит на лице своем и не двигается. Тогда светозарный Орооррофос вытащил из складок одежды блистающий меч и вонзил клинок в горло демону, и тот с хрустом вышел из его шейных позвонков окрашенным черной кровью, и поспешил Аллах отправить его нечистый дух в адское пекло (а скверно это обиталище!). Когда же ангел покончил с этим, то возложил свою длань мне на чело и произнес голосом, исполненным неги и могущества: «Слушай мои слова, старик, запомни их, как открывающую суру, и в точности передай своему повелителю — достойнейшему Хаджи-Додыру! Не пройдет и трех дней с сей ночи, как пошлет к нему Аллах всемогущий и всеведущий двух ангелов для совета и наставления. Имена же их — Мункар и Накир, и они те, что вершат могильные наказания. И отныне они повсюду станут следовать за имамом, и оберегать его, и делать прямыми пути повелителя правоверных. Возвести владыке об этой милости Аллаха (а не каждому она дается!), и преклонит он слух свой к твоим словам, и вознаградит тебя за то великой наградой. Ибо близятся уже Последние Времена, и не так долго осталось ждать того часа, когда звуки трубы Исрафила подымут лежащих в могилах!» Я же склонился перед ним в глубоком поклоне и сказал: «Слушаю и повинуюсь, о Свет моих очей!» И не успели еще отзвучать мои слова, как нечто вспыхнуло и громыхнуло, повеяло некими неземными ароматами, которым нет названия в языке человеков, и вот я вновь оказался совсем один в том самом месте отдохновения, откуда был призван, дабы воочию увидеть все те чудеса, о коих я вам сейчас столь нескладно и сбивчиво поведал!