Боялся я двух вещей. Первое, что это оружие однажды повернётся против меня и моих близких. Второе, что Европа получит и замок, и нарезы раньше срока. Конечно, наивным я не был и понимал, что рано или поздно технология уйдёт, так бывает всегда. Как говорится, любой секрет живёт до первого перебежчика. Вопрос лишь в том, когда уйдёт и пойдёт ли в массы? И вот тут у меня имелась надежда. Скопировать форму, лишь полдела. Без тигельной стали пружина сядет, без станка нарезы не протянешь, без наших мастеров всё это останется штучной диковиной. При нынешнем уровне ремесла так точно.

Лет двадцать форы у меня было. Может, тридцать.

А за тридцать лет я планировал уйти далеко вперёд.

* * *

Пока Фёдор с семьёй собирался, мы с Доброславом поехали смотреть промышленный центр.

От жилых домов до него было с полчаса езды. И вот эта получасовая дорога радовала меня едва ли не больше самой стройки.

Потому что это была именно Дорога. Прям так, с большой буквы.

Строили её по всем правилам. Сначала сняли дёрн и выбрали грунт на два штыка. В корыто засыпали крупный бутовый камень, сверху щебень помельче, утрамбовали, пролили. Потом песчаная подушка, и уже на неё тёсаный камень, плита к плите. Полотно шло с горбом, середина на ладонь выше краёв, чтобы вода не стояла, а скатывалась. По обочинам тянулись выложенные камнем канавы-стоки, с перепусками под дорогой в низинах.

Осень успела вылить на эти места не один дождь, а дорога лежала сухая. Ни колеи, ни лужи. Копыта стучали по камню звонко, как по кремлёвской мостовой.

— Хороша? — не удержался Доброслав.

— Хороша, — согласился я. — Через двести лет по ней всё так же ездить будут.

— Скажешь тоже, — хмыкнул он, но по роже было видно: доволен, как кот у крынки.

У промзоны нас встретил караул. Здесь дежурили тридцать дружинников, вроде бы много для стройки, но на охране моего будущего… всего моего дела — я не экономил. Старший, из курмышских, доложил, что за время моего отсутствия нарушений не было. Чужих не шаталось, из работных за ограду никто не совался, а двоих любопытных купцов, что «просто ехали мимо» по дороге, которая никуда, кроме стройки не ведёт, завернули и записали, как учено и сведения переданы сотнику Некрасу Степановичу.

— Молодец, — сказал я, сделав зарубку в памяти узнать у Некраса, что за купцы такие были.

Дальше мы пошли смотреть, что успели за сезон. А успели, надо признать, немало, с учётом того, что первый колышек здесь вбили только по весне.

В этом месте на реке был порог, перепад высот составлял примерно два с лишним метра, и именно поэтому я тут выбрал участок для строительства. Плотину уже отсыпали больше, чем наполовину. Как она выглядела? Это земляная насыпь с внутренним глиняным замком для гидроизоляции. В русле реки поставили ряжи (деревянные каркасы), заполненные камнем. Водосброс пока сделали в черновом варианте, а канал под будущие водяные колёса прокопали и частично облицевали камнем, примерно наполовину. Рабочие обещали закончить отсыпку до того, как река покроется льдом. А окончательно перекрыть реку и установить затворы планируем уже весной.

Литейная поднялась стенами в полтора человеческих роста. Фундаменты под кузни и сверлильню стояли выведенные, укрытые от дождя соломенными щитами. Обжиговая печь для кирпича дымила без остановки, и рядом с ней, под длинными навесами, рядами сох сырец — тысячи и тысячи кирпичей.

Но больше всего меня порадовали амбары.

Их выстроили первыми, ещё летом, и теперь они стояли забитые под стропила. Глина в буртах, речной песок, бутовый камень, известь в бочках, лес — кругляк и уже распущенный на плаху.

А это значило простую и очень приятную вещь — зимой стройка не встанет.

Класть стены на морозе нельзя, раствор замёрзнет раньше, чем схватится, и по весне кладка поплывёт. Это я знал, и Доброславу вбил накрепко. Зато зимой можно жечь кирпич, тесать камень, рубить и собирать стропила, вязать ряжи прямо на льду, готовить станины под механизмы. К весне у нас будет гора готового строй материала и стены литейной мы догоним за месяц-полтора, а не за полгода.

Отдельно я обошёл жильё для работных. Длинная изба на два входа, с двумя печами, нары в один ярус. Скученности я не терпел ещё с курмышской дизентерии, что едва не выкосила мне переселенцев. Рядом баня, которую топят дважды в неделю, а отхожие ямы вынесены на полсотни шагов вниз по склону, подальше от колодца. Приставленный к работным старшой правила знал накрепко: воду пить только кипячёную и руки перед едой мыть щёлоком. За грязь в жилье — плеть без разговоров.

— Значит, так, — подытожил я, когда мы обошли всё по кругу. — До крепких морозов, кладку закончить, сколько успеете, и укрыть верх. Затворы и колёса поставим по весне. И вот ещё что. К тигельным печам, когда начнём ставить, проследи чтобы допущены были только курмышские каменщики. Ни один пришлый работник туда даже глину подносить не должен.

— Помню, — кивнул Доброслав. — Как на Строгановке. Когда они, кстати, прибудут?

— Митрий должен со дня на день вернуться, — ответил я. — Вот с ним они и прибудут.

На что он кивнул, и мы пошли в сторону конюшни.

Обратно выехали уже когда солнце начало клониться к горизонту. Фёдор с Инной и Светой ждали у ворот, короба были увязаны, и под охраной десятка дружинников мы двинулись в Москву. Света первую версту таращилась на всадников, потом уснула у матери на руках.

В Москву въехали затемно. У ворот встретил Богдан, сообщил что всё в порядке. После чего я первым делом поднялся к Олене.

Олена полусидела на подушках, с заплетённой на скорую руку косой. И была она не в духе.

— Развяжи меня, — сказала она вместо приветствия. — Хоть на час… спина затекла так, что выть хочется.

— Потерпи, — я присел на край кровати. — Сейчас посмотрю, что можно ослабить, а что нельзя. Не дёргайся.

Начал я с повязки. Восьмёрка держалась как надо: холст не сполз, перекрестье между лопатками сидело на месте, узел не размахрился. Я просунул палец под витки у плеча. Они не врезались и слабины нет. Валики в подмышках не съехали, кожа под ними была чуть примята, однако без потёртостей и налившихся пятен.

Дальше руки. Это, если хотите, главная проверка при переломе ключиц, и делать её надо каждый день. Кисти у Олены были тёплые. Ногти розовые, прижмёшь — белеет, отпустишь — цвет возвращается. На обоих запястьях пульс бился ровный. Значит, повязка развела плечи, но не передавила то, что идёт под ключицей к руке. Сдави я чуть сильнее и пальцы стали бы холодными и синюшными, а там недалеко и до беды.

— Сожми мне пальцы. Обеими руками. Сильней, не бойся.

Она сжала.

— Мурашки есть? Пальцы не немеют?

— Утром мизинец левый кололо. Отлежала, наверно.

— Наверно, — согласился я, а про себя отметил: следить. Мизинец, это как раз та жилка, что идёт под ключицей. Пока колет по утрам и проходит, это терпимо. Начнёт неметь всерьёз, буду перекладывать повязку.

Потом рёбра. Я откинул одеяло до пояса и посмотрел на правый бок. Синяк расцвёл во всю красу и сполз вниз, до последнего ребра. Это нормально. Дышала Олена поверхностно. Я приложил ухо к груди: воздух ходил чисто, без хрипов.

Только сейчас заметил, как густо покраснела Олена.

— Ты сейчас серьёзно смущаешься меня? После всего, что у нас было? — я усмехнулся. — Честно, я думал после бани, что слово стыд тебе незнакомо.

Олена прищурилась.

— Вот выздоровею, и припомню тебе эти слова! — прошипела она.

— Так-то лучше, — с улыбкой сказал я. — Ладно, пойду к Великому князю загляну.

— Сегодня ещё зайдешь? — спросила Олена.

— Постараюсь, — ответил я.

— Хорошо, буду тебя ждать.

Я вышел и осторожно притворил дверь. После чего прошёл в комнату к Ивану.

Великий князь всея Руси сидел в кровати и резался с Ильдаром в тавлеи. Судя по унылой физиономии татарина, продувал тот уже не первую партию.