За кражу в этом городе били кнутом на площади, а если брали второй раз, отрезали ухо, и потом человек всю жизнь ходил меченым, и никто не брал его ни в работники, ни в подмастерья.

— Синьор, — сказал Нанни, — я не крал. Я только смотрел.

— В окно на третьем ярусе. Ночью.

Нанни опустил голову, и Ждан хмыкнул.

Тем временем Глав сел поудобнее и положил нож рядом с собой.

— Слушай меня, Нанни. Я не позову стражу.

Мальчишка замер.

— Не позову, — повторил Глав. — Мне это невыгодно. Стража придёт сюда, начнёт спрашивать кто я, откуда, зачем приехал. Мне такие разговоры ни к чему. Понимаешь?

— Понимаю, — осторожно сказал Нанни.

— Умный. Теперь второе. Я тебя отпущу, но взамен ты будешь мне полезен.

— Я вор, синьор. Чем я полезен?

— Ты флорентиец, — сказал Глав. — Ты знаешь, где какая улица, кто в каком доме живёт, у кого какая лавка. Я же в этом городе слепой, а мне нужны глаза.

Нанни подумал.

— Сколько?

— Кормить буду каждый день. И платить по два сольдо, но, если соврёшь хоть раз, платить перестану, а вот это, — Глав кивнул на нож, — начну доставать.

— Три сольдо.

Глав посмотрел на него.

Мальчишка сидел на полу, растрёпанный, в чужих башмаках, с ножом в двух шагах от собственного горла и торговался.

— Два, — сказал Глав. — И ужин.

— И ужин, — согласился Нанни.

Так у него появился первый человек во Флоренции.

Нужный дом он нашёл через девять дней.

Искать пришлось иначе, чем он рассчитывал. Дмитрий дал ему имя и сказал, что Леонардо сын нотариуса Пьеро из городка Винчи, и что служит он подмастерьем у живописца по имени Андреа. Глав полагал, что этого хватит.

Не хватило. Мастерских в городе оказалось очень много.

Помог Нанни. Мальчишка выслушал описание, потряс головой и сказал, что мастеров Андреа в городе трое, но по-настоящему знаменит один, Андреа дель Верроккьо, и работает он не только красками, а всем сразу. Режет по камню, и льёт из бронзы, и золотит, и мастерская его на улице недалеко от церкви Сант-Амброджо. И что в тот год вся Флоренция про эту мастерскую говорит, потому что Верроккьо поставил медный шар на верхушку купола.

Про шар Глав уже слышал, и не раз.

Дело было громкое. Шар вышел в четыре локтя поперёк, из медных листов, и поднимать его на купол пришлось воротом с земли на страшную, как казалось Главу, высоту…

Дом нотариуса Пьеро он нашёл за три дня до того, но сразу знакомиться не пошёл.

И к мастерской в первый день тоже не пошёл.

Он встал через улицу, в подворотне напротив, и стал смотреть.

Так его учил Дмитрий. Прежде чем говорить с человеком, надо на него посмотреть.

Глав наблюдал одиннадцать дней. И то, что он увидел, сбило его с толку.

Он ждал учёного мужа, а из дверей мастерской каждое утро выходил парень.

Высокий, шире в плечах, чем Глав рассчитывал, с длинными светлыми волосами до плеч, одетый в короткий розовый плащ, какой в Москве не рискнул бы надеть и скоморох. Ходил он быстро, разговаривал со всеми подряд и смеялся громче всех в компании.

На четвёртый день Глав увидел, как этот парень остановил на улице возчика, который лупил упавшую лошадь, отобрал у него кнут и что-то ему выговаривал минуты три, а потом сам присел у морды и стал щупать лошади ногу.

На шестой день, как он купил на торгу двух птиц в клетке, отошёл за угол и выпустил их. Заплатил и выпустил. Торговка орала ему вслед, а он смотрел, как они уходят в небо, и стоял так, пока они не пропали.

Тогда Глав стал понимать, зачем боярин посылал его за полсвета. Этот человек был другим…

На седьмой день он подкупил подмастерье из соседней лавки и через Нанни выяснил остальное.

Леонардо, сын сера Пьеро. Был незаконнорожденным. Отец, нотариус при синьории, человек уважаемый, женат вторым браком, и сын от служанки в его дом хоть и вхож, но не наследник, и в цех нотариусов ему хода нет никогда, потому что незаконнорождённых туда не берут. Оттого его и отдали в живописцы, ремесло без роду.

В мастерской у Верроккьо он не первый год и давно вышел из учеников, но уходить и создавать свою мастерскую он не спешил. При нём там же постоянно тёрся Лоренцо, на вид шестнадцати лет. Но он мало интересовал Глава.

Но самое главное было в том, что три раза в неделю, ближе к полуночи, Леонардо уходил из мастерской через задний двор.

Глав проследил за ним дважды. И оба раза до одного и того же дома в квартале красильщиков, где жил мастер по золоту и серебру, и оба раза Леонардо не входил в дверь, а лез по стене на второй ярус, где ему открывали ставню.

У золотых дел мастера была дочь. Звали её Фьора, было ей семнадцать, и отец её, по словам Нанни, обещал её другому…

Глав записал и это.

Не потому, что собирался пользоваться. А потому, что человека надо знать целиком, и рычаг, который никогда не понадобится, всё равно должен лежать под рукой.

Потом Ждан принёс вести из Венеции.

Пришёл он к вечеру, сел на лавку и сидел молча, пока Глав не поднял на него глаза.

— Говори.

— Наших пожгли, — сказал Ждан. — В Венеции.

Глав отложил хлеб.

Выходило следующее, в Венеции при верфи держали дом, в котором жили чужеземные ученики. В том доме почевали и боярские дети, присланные учиться корабельному делу.

Ночью кто-то подпёр обе двери снаружи. Не заложил, а именно подпёр брёвнами, вбитыми враспор, и не только двери, но и оконные ставни на нижнем ярусе.

Потом дом подожгли с четырёх углов сразу.

Не выбрался никто.

— И вот ещё что, — сказал Ждан. — Двоих нашли на улице, позади дома. С перерезанными глотками. Видать, они как-то выбрались, а их там уже ждали.

Глав сидел и молчал долго.

Потому что тут не оставалось никакой возможности для «случая». Пожары в городах бывают каждый месяц, и никого этим не удивишь. Но дом, у которого подпёрты все выходы, и двое зарезанных под задней стеной, говорят одно… готовились и знали, кто внутри.

Глав поймал себя на том, что уже прикидывает дорогу. От Флоренции до Венеции недели полторы, если через Болонью. В Венеции первым делом на верфь, потом к тем, кто разбирал головни, потом к соседям. Кто чего видел в ту ночь, кто держал брёвна, откуда их взяли и чьи они.

Он был уверен, если бы поехал туда, то смог бы размотать этот клубок. Потом вспомнил, зачем его сюда послали.

Дмитрий говорил тогда: твоё дело — привезти мне этого человека.

Глав встал и прошёлся по комнате.

— Что делать будем? — спросил Ждан.

— Ничего, — сказал Глав.

— Как ничего?

— Так. Отпишем боярину с первой оказией всё, что ты слышал, слово в слово, и добавим, что проверить не могли. Пусть он и решает, ехать ли туда кому-то и когда.

Ждан насупился.

— Наших пожгли.

— Наших пожгли, — согласился Глав. — Но мы сюда пришли за Леонардо, Ждан.

Ждан подумал и кивнул.

— И как ты к нему подойдёшь? — наконец спросил Ждан. — Ты вторую неделю через дорогу стоишь и ничего не делаешь.

Глав промолчал.

Потому что это и была его главная беда. Он высмотрел про парня всё: где живёт, с кем ест, к кому лазает по стене и в котором часу возвращается. А как заговорить, не придумал.

Подойти на улице и сказать: поедем со мной в Московию? Так он тебя высмеет. Или сдаст страже, потому что чужестранец, который зовёт флорентийского мастера за три моря, для всякого умного человека — вербовщик, а таких нигде не любят.

Да и признаться честно, Флоренция… она впечатляла. И человек, что вкусил радость жизни в этом городе, вряд ли отправится в Москву. Тем более, что купцы о Руси отзывались нелестно, описывая суровую погоду, постоянные набеги и несправедливость правителя.

С чего они взяли последнее, Глав так и не смог разобраться.

Но возвращаясь к Леонардо, Глав понял одно. Нахрапом нельзя, нужен план…

* * *

POV