Гюнтер взял монеты, повертел в пальцах и уронил обратно.

— Сарацины, — сказал он.

— Так он говорит.

— Занятно. — Барон откинулся в кресле. — Похоже, Мехмед решил рассчитаться за Няжлов.

Цепеш стоял неподвижно и слушал.

— Отряд за купцом послал? — спросил Гюнтер.

— Послал, милорд. Двенадцать человек ушли ещё до того, как я поднялся к вам. Три дороги перекрыты, у переправы стоят.

— Ну, вот и славно.

Гюнтер поднялся, вытянул из поясной сумки небольшой мешочек и бросил рыцарю. Тот поймал не глядя.

— Ты хорошо поработал, Конрад. Ты не побежал ко мне с вестью, ты сперва запер ворота, и только потом пошёл докладывать. Я доволен тобой.

— Служу, милорд.

Рыцарь поклонился и вышел.

— Хорошо работать с теми, кто умеет думать, — заметил Цепеш.

— Согласен. Но иначе и быть не может.

Гюнтер прошёлся по комнате, остановился у окна и заговорил, глядя во двор.

— Мы потомки ариев, Влад. Тех, кто пришёл с севера и построил всё, что вокруг тебя стоит. Дороги, законы, соборы, порядок. Кровь помнит. Она передаётся от отца к сыну и несёт в себе способность созидать, и Бог, устроивший этот мир разумно, не позволяет такой крови рождать глупых и увечных. А там, где рождаются глупые, значит, кровь смешали. — Он обернулся. — Оттого я и беру в сотню не по знатности и не по кошельку. Знатность можно купить, кровь купить нельзя.

Влад слушал внимательно.

Что-то в нём отзывалось на эти слова. Он не мог бы объяснить, что именно, но чувствовал, как под рёбрами теплеет.

Всю жизнь он был чужим. Заложником у турок, изгнанником у венгров… Сыном убитого отца, которого удобнее продать, чем поддержать. Он привык быть один и привык, что каждый, кто протягивает ему руку, тянет её за платой.

А этот человек говорил ему «мы».

Этот человек вытащил его из ямы, поставил рядом с собой перед строем, отдал ему план сражения и не отобрал славу. Этот человек собирался сделать его королём и звал породниться, а порода для Гюнтера, как Влад успел понять, значила больше золота и больше земель.

Разве это не доказательство? Разве отдают своё продолжение тому, кого считают ниже?

Влад отогнал мысль и задал вопрос, который откладывал уже неделю.

— Скажи, а зачем ты приказал убить московитов, что учились корабельному делу в Венеции?

Гюнтер повернулся к нему всем корпусом.

— Потому что они недостойны.

— Это не ответ.

— Это и есть ответ, ты просто хочешь другой. — Барон вернулся к столу и сел на стул. — Русс… — начал говорить он, но не договорил и произнёс другое слово. — Московиты не умеют созидать, Влад. Не умели никогда. Их право одно — служить высшим и умирать по щелчку наших пальцев, когда высшим это понадобится. И уж чего им точно не дозволено, так это касаться знания, добытого умами наших предков. Венецианская верфь строит суда, каких нет нигде в мире, и строит их по правилам, которые вырабатывались двести лет. А в этой верфи, у стапеля, стоят тридцать бородатых рабов и смотрят, как это делается. Ты понимаешь, что это такое?

— А как же их орудия? — возразил Цепеш. — Таких нет ни у кого. Разве это не говорит, что они умеют создавать сами?

— Нет, Влад, не говорит. — Он сделал паузу. — Московиты воры. Я уверен, что секрет отливки они украли. Купили у пьяного мастера, выманили, выкрали чертёж. А того, кто им это дал, после убили, чтобы не осталось второго знающего. Так делают все, кто не способен придумать, но способен отнять. Это ещё раз говорит в пользу бездушности этих созданий. — Гюнтер налил себе вина, но, видимо вспомнив, что только что его пытались отравить, вылил вино в камин, после чего продолжил. — И знаешь, что меня в этом злит по-настоящему? Что мы пока не можем дотянуться до них… чтобы божественная справедливость восторжествовала.

Влад молчал.

Он думал о том, что в этом рассуждении есть что-то неправильное. Ведь если московиты умеют лишь красть, то откуда у них люди, способные украденным пользоваться. Пушка не котёл, из неё ещё надо суметь попасть.

Но немного подумав, Влад решил, что глупо спорить с человеком, который обещает тебе корону.

— Ты прав Гюнтер и, наверное, тех московитов на верфях надо было и впрямь убить.

— Не наверное, а точно. Влад, поверь, я знаю, что говорю.

Глава 21

POV

Глав.

Глав отбыл из Москвы во Флоренцию, и первую часть пути прошёл легко.

До Новгорода добрались за две недели, с обозом в четыре подводы. Мех, воск, мёд — товар обычный, купец с таким товаром не вызывает вопросов ни на одной заставе. В Новгороде обоз задержался на девять дней, пока Глав искал корабль до Любека, и всё это время он ходил по торгу, приценивался, ругался с весовщиками и вообще старательно был тем, за кого себя выдавал.

Людей с ним шло трое. Пахом, Никита и Ждан.

До Любека шли на ганзейском когге.

Судно широкое, пузатое, с одной мачтой и высокими надстройками на носу и корме, оно шло по волне медленно, зато брало много груза.

Морскую болезнь Глав получил на второй день выхода.

Он до последнего не верил, что такое бывает. Человек, ходивший в набеги, спавший в снегу, бравший ножом часовых, сложился пополам у борта и провисел там половину суток. Внутри не осталось ничего, а желудок всё равно выворачивало, и было в этом такое унижение, какого он не испытывал даже в холопах.

Ждан подходил, молча совал ему сухарь и уходил.

На третий день Глав проснулся и понял, что всё прошло.

Просто прошло. Будто ничего и не было. Корабль качало так же, палуба уходила из-под ног так же, а мутить перестало совсем, и он с удивлением съел свою долю солонины и попросил вторую. Он потом спрашивал у корабельщиков, и старый шкипер объяснил, что так и бывает. Вначале человек два дня болеет, а на третий его отпускает, и это дело обычное, а вот кого не отпускает за неделю, того не отпустит уже никогда, и такому в море делать нечего.

В Любеке они простояли шесть дней.

Через горы Глав идти раздумал. Не из лени, а просто послушав разговоры купцов. Осень, перевалы, дожди, а с четырьмя подводами и товаром на горной дороге опасно. Там ты добыча для любого, кто умеет держать нож. Он походил по гавани, послушал и нашёл другое решение.

Из Любека до Брюгге ходили каботажем, а из Слёйса, что при Брюгге, каждую осень уходили на юг суда генуэзцев и венецианцев, гружённые сукном и оловом, вокруг Испании, через пролив, и дальше домой. Дорога долгая, но морем.

Он сговорился с генуэзцем.

Корабль назывался «Санта-Кьяра». Хозяином и капитаном шёл мессер Джакомо Спинола, человек пятидесяти лет, с длинными с проседью волосами и одним глазом, как и Глав.

Русского он не знал, немецкий понимал, и на этом ломаном немецком они и сторговались. За проезд четверых, за место под товар и за право продать этот товар в Пизе Спинола взял дорого. Глав почти не торговался, и это была его первая ошибка, потому что купец, который не торгуется, запоминается. Но Глав тогда не придал этому значения.

Вышли в конце сентября.

Беда пришла в проливе, на пятый день после Слёйса.

Их нагоняли два судна. Небольшие, вёрткие… и шли они уверенно наперерез. Даже Глав, ничего не понимавший в море, догадался, что это не случайная встреча и миром они не разойдутся.

Спинола заорал, и на палубе началась суета. Матросы тащили щиты, кто-то раздавал арбалеты, у борта складывали камни.

— Пираты? — спросил Глав.

Генуэзец обернулся к нему с перекошенным лицом и выплюнул длинную фразу, из которой Глав понял три слова… англичане, король и мразь.

Позже он разобрался.

Никакие это были не пираты. Это были английские купцы из западных портов, у которых имелась королевская грамота* на то, чтобы брать в море суда враждебных сторон и всё взятое считать своим. Бумага делала разбой законным ремеслом, а поскольку Англия последние годы резалась сама с собой сказывалась нехватка всего, начиная с продуктов заканчивая деньгами.