Что ж. Девка была хороша. По-настоящему хороша, без скидок. Коса в руку толщиной, тёмная, с медовым отливом у висков. Кожа чистая, ни оспины, ни пятнышка. Стать такая, что иная боярышня от зависти слегла бы… Даже простая рубаха с передником сидела на ней так, будто её шили лучшие мастерицы.

Мария Борисовна поймала себя на том, что ищет изъян. Придирчиво, по-женски, как ищут трещину в чужом жемчуге. И не находит. От этого внутри поднялось глухое раздражение.

Теперь, по крайней мере, было понятно, чем эта девка могла привлечь Дмитрия.

— Оставьте нас, — велела княгиня.

Служанки вышли и дверь за ними закрылась.

Мария Борисовна подошла ближе. Олена продолжала смотреть в пол. Тогда княгиня протянула руку и аккуратно, двумя пальцами, подняла её лицо за подбородок.

Глаза у девки оказались спокойные. Испуга в них не было. Была настороженность, и была усталость, какой у молодых быть не должно.

— Так вот ты какая, — негромко сказала Мария Борисовна. — Что ж, ты и впрямь хороша собой, я это признаю. Врать не буду, понимаю его. — Она опустила руку. — Вот только скажи мне, Олена, ты сама-то понимаешь, что ты ему неровня?

Олена молчала.

— Он глава Боярской думы, — продолжила княгиня ровным голосом, каким читают приговоры. — Первый воевода державы. На нём половина княжества держится, и вторая половина за ним присматривает, ждёт, когда оступится. Ему нужна жена, за которой стоит род. Имя, союз, земли, связи. Каждый его шаг считают недруги, и жена из кузнецовой избы это не то, что ему нужно. Ты это понимаешь?

— Да, — тихо ответила Олена. — Я всё это понимаю.

Ни слезинки, ни дрожи в голосе. Мария Борисовна всмотрелась в неё внимательнее.

— Понимаешь, стало быть. Тогда пойми и остальное. — Княгиня выдержала паузу. — Он мой. Ты поняла?

Олена подняла глаза.

— Поняла, Великая княгиня. Только я у него ничего и не прошу. И никогда не просила.

Вот это было хуже всего. Кричи она, плачь, торгуйся, Мария Борисовна знала бы, что делать.

— Не просишь, — повторила княгиня. — Верю. Потому и говорю с тобой по-доброму. Пока по-доброму говорю. Слушай меня, Олена. Я предлагаю тебе уйти из этого дома. Сама, по своей воле, не дожидаясь, пока жизнь решит за тебя.

Она отошла к окну, за которым стеной шумел дождь, и продолжила, не оборачиваясь.

— Взамен получишь многое. Приданое дам такое, что боярские дочки от зависти почернеют. Жениха сыщу сама, из добрых дворян, молодого и не постылого. Дом получишь в любом городе, какой назовёшь, хоть в Твери, хоть в Великом Новгороде. Деревеньку в кормление подарю. А захочешь, мужа твоего к делу пристрою при наместнике. Дети твои родятся в чести и вырастут в чести. Своя семья, свой дом, своя жизнь.

Княгиня обернулась.

— А теперь вторая половина, — сказала она, и голос её похолодел. — Если откажешься. Или если хоть словом обмолвишься Дмитрию об этом разговоре. Тогда жизнь свою ты закончишь в монастыре. В самом дальнем, какой сыщется в моей державе, а сыщу я, поверь, на краю земли. И никакой боярин тебя оттуда не достанет, потому что искать будет негде. Я слов на ветер не бросаю.

Некоторое время в помещении царила тишина.

— До завтрашнего утра решишь, как поступишь, — закончила Мария Борисовна. — Утром пришлёшь мне ответ с Дуней. Одно слово: да или нет, большего не требуется. — Она отвернулась к окну. — А теперь можешь выметаться.

Олена глубоко поклонилась, как положено кланяться Великой княгине. Повернулась и вышла.

Мария Борисовна долго смотрела ей вслед.

Девка не заплакала. Не упала в ноги, не стала торговаться, не выпрашивала лишний день. И почему-то именно это раздражало сильнее всего. С такими всегда сложно.

— «Ничего, — сказала себе княгиня, садясь к зеркалу. — Утром всё решится».

Она ошибалась… всё решилось раньше, и стало ещё сложнее.

POV

— Ива, ну прости нас, — сказал Иван и посмотрел на Ильдара. Тот согласно закивал. — Согласен, это было некрасиво. Зайти к тебе в шатёр, когда ты переодевалась…

— НЕКРАСИВО⁈ — Ива развернулась к ним так, что оба отступили на шаг. — Это было ГЛУПО! Вы прекрасно знали, зачем я ушла в шатёр! Знали и полезли! Тени ваши я на пологе видела, головы ваши любопытные видела! Вы же нарочно подглядывали, не отпирайтесь! Совести у вас нет, ни у одного, ни у второго! И скажите спасибо старой дружбе, что я брату не пожаловалась. Он бы с вами по-другому поговорил, и мне почему-то кажется, что княжеский титул в том разговоре никого бы не спас!

Парни стояли красные, как варёные раки, и смотрели в пол.

Ива перевела дух. Злость в ней кипела уже второй день, хотя она старалась скрыть её от постороннего взгляда.

Ей тогда повезло. Просто повезло, что она заметила тени у шатра и успела схватить простыню раньше, чем в щель полога просунулись две головы. Увидеть эти двое ничего толком не успели, она была уверена. Но само то, что они полезли, что решили, будто можно, жгло её сильнее любого стыда. От чужих мальчишек она бы такого ждала. От этих двоих… нет.

— Что нам сделать, чтобы ты нас простила? — спросил Иван.

И вот на это у Ивы ответа не было. Она честно поискала его в себе и не нашла.

— Не знаю, — сказала она. — Я просто сержусь. И перестать сердиться по заказу не умею.

Иван потемнел лицом. Он пришёл мириться, он извинился, он спросил, чем искупить, а его не простили. Вдвойне обидно было то, что это происходило с человеком, который ему нравился.

В итоге, не придумав ничего лучше, он развернулся и вышел из комнаты, при этом хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало.

Ильдар остался.

— Прости, — виновато сказал он. — Мы повели себя крайне глупо. Я повёл… честно, не знаю, чем я тогда думал.

Ива посмотрела на него.

— От тебя я этого не ожидала, Ильдар. Вот честно, от кого угодно, только не от тебя. Мне казалось… — она запнулась, но договорила: — Мне казалось, что я нравлюсь тебе.

— Так и есть! — он шагнул к ней.

Ива отступила. Ильдар остановился, но глаз не отвёл.

— Будь у меня другое положение, — заговорил он торопливо, — не почётного гостя, не заложника при чужом дворе… я бы уже давно отписал отцу, что хочу просить твоей руки у боярина Строганова. Давно бы отписал, Ива.

Щёки у неё вспыхнули. Она хотела что-то сказать, что-нибудь колкое, но слова разбежались. А Ильдар сделал ещё шаг, наклонился и поцеловал её.

Отпрянуть она не успела. Не успела, и всё тут, а разбираться, сколько в этом было её собственной воли, времени не осталось.

Потому что именно в этот момент Иван вернулся к двери.

Он шёл извиниться заново. Придумал по дороге правильные слова, развернулся на середине лестницы и поднялся обратно. Толкнул неплотно прикрытую дверь. И через щель увидел поцелуй.

Внутри у него полыхнуло. Руки сами сжались в кулаки, и первым порывом было ворваться и ударить. Ильдара, друга, а теперь предателя.

Он, Иван, Великий князь всея Руси, стоял под дверью, как холоп, а там, за дверью, целовали девушку, которая… ему нравилась!

Он не ворвался. Что-то удержало, гордость или её обломки. Вместо этого он отступил от двери, спустился по лестнице, никого не встретив, и вышел на крыльцо.

Дождь до сих пор лил сплошной стеной. Молнии вспарывали небо одна за другой, и гром катился над Москвой без перерыва. Двор был пуст, конюхов нигде не было видно. Вся дворня попряталась от ливня по углам да поварням.

— «И пусть, — зло подумал Иван. — Сам справлюсь».

Решение уехать пришло сразу и показалось единственно верным. Уехать в Кремль, домой, прочь из этого дома.

Коня он запряжёт сам.

— «Подумаешь, наука…», — подумал он. Ведь раз сто видел, как это делают слуги. Узду накинуть, седло затянуть, делов-то.

Он добежал до конюшни, отворил ворота и шагнул внутрь. Где-то в глубине, у дальних денников, тускло горела масляная лампа, забытая кем-то из холопов в вечерней суете. Кони переступали и всхрапывали, гроза им не нравилась.