С тех пор как Глеб пришел в себя, один чудовищный вопрос вертелся в его голове: перед глазами стояло лицо Джинна, идентичное лицу Зонгара, и он прокручивал версии одну за другой, но ситуация была выше любой теории: они были погребены в запечатанном склепе, и кто-кто, а Глеб уж очень хорошо представлял размеры и тяжесть лежащих над ними камней.

Он медленно осветил окружающее пространство. Вот ступень с темно-бурым мозаичным тюльпаном, над ступенью — ниша.

— Амфоры тут нет, — сказала Лара.

— Догадываюсь.

Глеб хлопнул себя по карману: так и есть — карман пуст. Арибаллический лекиф стоял в глубине ниши. Что-то звякнуло внизу, но Глеб был так поглощен своими размышлениями, что не обратил на это внимания. Глеб взял лекиф. Поверхность была гладкой, едва подернутой пылью. Значит, его поставили здесь совсем недавно. Глеб принялся рассматривать остальные предметы.

Маленький золотой канфар шестого века до нашей эры был на месте, а вот медного половника еще не было. Половник был младше канфара лет на сто. Подняв одну, другую керамическую тарелочку, Глеб уже точно понял в каком времени они очутились — это был самый конец пятого века до нашей эры.

— Вот что мы должны сделать, Лара. Я возьму лекиф, и мы перейдем в то время, когда Джинн уже был в амфоре, за несколько часов до того, как Зонгар вытащил ее. Он сделает это, будучи уверенным, что Джинн в амфоре. Но ты переселишь его в лекиф. Когда, уже в двадцать первом веке, я расчищу нишу, то лекиф с Джинном окажется уже в наших руках. Зонгар же, проникнув в музей, обнаружит пустую амфору.

— Согласна, — сказала Лара. — Это как раз то, что предотвратит все эти катастрофы с атомными станциями. Хватайся-ка за меня покрепче... Ай! Что это? — Глеб увидел, как расширились от ужаса ее зрачки: Лара смотрела на что-то, находившееся прямо за спиной Глеба.

Он оглянулся. Догадаться не стоило никакого труда.

— Все в порядке, Лара, — сказал он. — Это просто старина Гермон.

— Первый архонт Гермонассы, предками из Митиллены, остров Лесбос, — сказала по-гречески высокая худая фигура, поднявшаяся из углубления в полу.

— Я до смерти боюсь привидений! — взвизгнула Лара.

— Да? — удивился Глеб. — Вот уж не думал...

— А также мышей, лягушек... — прогудело привидение. — Как всякая человеческая жена.

Глеб понял тираду Гермона, удивившись, что курсовой зачет, который он спихнул когда-то левой ногой, оказывается, пошел ему на пользу.

— Еще я боюсь улиток, — добавила Лара по-гречески. — Но больше всего на свете я боюсь тебя и таких, как ты. Я просто вся дрожу, когда спускаюсь во все эти колодцы, где обязательно должен быть призрак, чтобы Джинн не чувствовал себя в безопасности.

— Ты о Зевсе, которого прячешь в кувшинах?

— Да как ты его ни назови: Зевс, Юпитер, Джинн — ничего от этого не изменится.

— Я предпочитаю говорить «Зевс». Так уважительнее.

— А вот моему другу, — Лара кивнула на Глеба, — больше понятно слово «Джинн». Кстати, я вот о чем хочу тебя спросить, Гер-мон... Видел ли ты в своем почтенном могильнике других людей?

— Сколько угодно! Здесь постоянно хоронят людей моего клана. Лет через полтораста склеп заполнится, и тогда его замуруют насовсем.

— Я не об этом. Видел ли ты тут таких, как я? Или вот — как он? Которые приходили и уходили.

— Грабителей, что ли?

— Мы не грабители! — воскликнул Глеб по-русски, и Гермон покачал головой, показывая, что не понимает его реплики. Затем указал средним пальцем на Глеба:

— Его видел только один раз, кроме нынешнего, а тебя, — он перевел руку, сменив из приличия указующий перст на мизинец, — вижу уже в четвертый раз.

— Как это может быть? Ни он, ни я никогда не были здесь раньше.

— Что значит «раньше»? Я говорю о «позже». Для мертвых, каковым являюсь я, не существует времени.

— Вот как? Признаться, я удивлена. Ну да ладно. А человека с длинной, но редкой бородой ты сколько раз видел?

— Один раз. Он украл амфору, которую поставила сюда ты.

— Гермон! — встрял Глеб, и призрак обернулся, тускло блестя большими белыми газами. — Ты живешь вне времени. Но ты можешь его считать?

— Безусловно.

— Когда же это случилось? Когда человек с бородой взял амфору?

Гермон быстро произнес несколько слов, но в древнегреческих числительных Глеб был уж точно не силен. Он вопрошающе глянул на Лару.

— Я поняла, — кивнула она. — Это было восьмого сентября триста восемьдесят... В общем, не важно. Мы немедленно отправляемся туда.

36

Переход во времени похож на долгий упоительный танец. На этот раз, когда Лара шагнула к Глебу, чтобы слиться с ним в объятии, он прочитал в ее глазах многое: и желание, и знание того, что сейчас с ними произойдет, и радостное предвкушение этого. Объятие, которое длилось пусть и столетие с гаком, заняло все же минут пять. За это время любой нормальный мужчина сойдет с ума. Чтобы Хронос счел их за одно тело, им надо было слиться как можно крепче... Или не надо? Или это просто была такая игра, повод?

Они сцепились ладонями и ступнями, соединились коленями и бедрами, грудь девушки, увенчанная двумя твердыми точками, слилась с его грудью. Наконец Глеб нашарил ее губы и овладел ее языком. Будто бы и это необходимо для Хроноса.

Она знала, что он знает, что она знает... Оба прекрасно понимали, что делают совершенно лишнее. Все вокруг было погружено в колышущую мглу. Когда она успокоилась, приняв форму стен склепа, Глеб и Лара отскочили друг от друга как ошпаренные. Лара быстро вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Я, кажется, поняла, почему ошиблась с переходом в первый раз, — сказала она деловым тоном, но тяжело и хрипло дыша.

— Я тоже, — сказал Глеб, также тяжело дыша.

Все было очень просто, и масса переносимого во времени объекта была тут ни при чем. В объятиях мужчины Ларе не удалось сконцентрировать волю. На сей раз она учла этот фактор, и они попали туда, куда надо, с точностью до минуты.

Амфора стояла на месте. Правда, чтобы до нее добраться, да и вообще начать движение, им пришлось вытащить ноги из песка, который теперь покрывал пол склепа сантиметров на сорок.

Кости Гермона теперь лежали где-то внизу, под этим песком, скифская баба стояла в песке по пояс. Торопиться было уже некуда, и Глеб вернулся к вопросу, который мучил его уже около часа, если считать по абсолютному времени, и сколько-то там тысячелетий — по мировому. Он резко дернул фонарем и плеснул свет прямо в лицо девушке.

— Почему ты не сказала мне раньше правду о Джинне и Зон-гаре?

— Правду — о чем?

— О том, что Джинн — это и есть Зонгар?

Лара покрутила пальцем у лба.

— Ты хоть соображаешь, о чем говоришь? Зонгар — это Зонгар, а Джинн — это Джинн.

— Да они же похожи как две капли воды, как два брата-близнеца... Гм!

Удивительная мысль пришла Глебу в голову:

— Послушай, Лара! Только ответь на сей раз честно. Зонгар и Джинн — братья?

Лара молчала.

— Один из них — сын другого?

Девушка рассмеялась:

— А вот сам догадайся, кто из них чей сын!

— Тут и догадываться нечего! — в свою очередь рассмеялся Глеб. — Джинн — отец Зонгара. Зонгар держит отца в разных кувшинах, постоянно прячет от тебя... Что-то в этом не то, а? Не пора ли сказать правду: в чем смысл всей этой тысячелетней игры?

— Да потому что мы прячем Джинна вовсе не друг от друга!

— Да от кого же? Я давно подозревал присутствие некой третьей силы...

— Нет никакой третьей силы.

— От кого вы с Зонгаром прячете Джинна? — прошептал Глеб со зловещим терпением. — Только вот не молчи мне больше, не молчи! — вскричал он, потрясая пальцем.

— Да я и не молчу, — устало произнесла Лара. — Мы прячем Джинна от него же самого. Вот и весь ответ. Джинну нельзя выходить на волю. Зонгар всегда использует его, когда находит, но это очень рискованно. Поэтому я и хочу, чтобы Зонгар как можно реже выпускал Джинна. Поэтому я и прячу Джинна от Зонгара.