Глеб даже присвистнул от удивления, хотел было спросить, какой именно роман, но передумал.

Голос Лары звучал глухо, она вспоминала какие-то подробности, перескакивала с одного на другое: говорила то о музыке и книгах, безвозвратно утраченных, то о летательных аппаратах... Последней темой Глеб живо заинтересовался.

— У вас были даже самолеты?!

— Нет. Что-то вроде дирижаблей. Неуклюжие тихоходные машины, не способные перелететь океан.

— А я уж было подумал, что Наска — один из ваших захудалых аэропортов.

— Наска? Пустыня в горах, где на земле начертаны гигантские рисунки?

— Которые можно увидеть только с большой высоты. Явные знаки для аэропланов или космических кораблей.

— Чушь это все. Просто дикари, что жили в тех местах, рисовали свою реальность для своих же вымышленных богов. Твоя голова забита совершенно банальными мифами. Вам очень хочется, чтобы древняя цивилизация была какой-то супер. А на самом деле мы были, что называется, в бронзовом веке.

— Лара, — сказал Глеб, — а почему ты не попыталась предотвратить катастрофу? Ведь причина ее ясна, а ты можешь перемещаться во времени...

— Нет, — прервала девушка. — Я пробовала много раз. Моя Лемурия гибнет в любом из вариантов будущего. Джинн уничтожил ее.

— А человечество? Ты говорила, что в будущем нет людей...

— Увы.

— Что случилось с людьми?

— Не знаю. Все просто исчезли. Города остались. Все это зарастает травой, деревьями. Время от времени рушится какой-нибудь небоскреб. Это, конечно, потрясающее зрелище.

— Когда это произошло?

— Точно не знаю. Через десять лет все еще на месте. Через двадцать лет — тоже, но люди какие-то странные... Я пробыла там недолго, не разобралась, в чем дело. Да и не нужно мне оно.

— В каких местах ты была через двадцать лет, в каких городах?

— Так уж я и помню! В Лондоне и в Москве — точно.

— Что же странного в тогдашних лондонцах и москвичах?

Лара нахмурилась:

— Не соображу. Вроде бы самые обыкновенные люди. Но в лицах какая-то хмурость, печаль. Будто все озабочены чем-то одним, особым.

— Ну а дальше? Лет на пятьдесят ты продвигалась?

— Лучше не вспоминать. На пятьдесят не приходилось, а вот на семьдесят — да. Стены домов, что уцелели, там полностью заросли деревьями, в этих домах живут... — Лара сморщилась. — Какие-то волосатые существа, похожие на людей, коричневые и белые, иные какие-то вообще пятнистые. Раз я видела, как двое напали на одного и сожрали его.

— Морлоки... — пробормотал Глеб. — Морлоки без эолов.

— Они, родимые. Только еще через сотню лет и их не стало. Кругом лишь заросшие руины. Много всяких птиц, зверья. Через три тысячи — вместо городов едва заметные холмы. Все труднее найти могильник. Да и призраки из них исчезли. Все это не имеет значения, поскольку прятать Джинна уже совершенно негде.

— Гибель человечества не имеет для тебя значения?

— Имеет значение гибель моей родины. Все, что было потом, я воспринимаю как сон. Или кино.

Так вот оно что! Значит, и его, Глеба Славина, эта девушка воспринимает не иначе как некоего киногероя, эдакого и в самом деле Индиану Джонса...

Внезапно он услышал за воротами признаки активности. Какие-то люди подошли к охраннику, заговорили с ним. Тот отвечал с почтением, Глеб явно расслышал слово «командир». Похоже, настал час исторической встречи с самим Доцоевым. Зонгар тоже был за дверью: Глеб узнал его низкий голос. Лязгнул засов. Дверь пропустила только Зонгара.

— Командир не желает с нами увидеться? — спросил Глеб.

— Почему же? — дружелюбно проговорил Зонгар. — Очень даже желает.

Он подошел к Ларе и приветствовал ее, вероятно, на языке жестов лемурийцев: ладони, раскрытые вверх и чуть вознесенные над плечами. Лара ответила тем же жестом. Затем Зонгар протянул руку, и Лара молча вложила в нее дудку, которая послужила вчера приманкой.

— Собственно, Доцоев, — произнес он, — это и есть я.

32

— Это значит, — сказала Лара после долгого молчания, — что ты решил наконец взять мировое зло в собственные грязные руки?

— Почему бы не попробовать? — ответил Зонгар. — Решил вот, так сказать, вочеловечиться. С чистыми, межпрочим, руками.

— Но ведь ты, как и я, дал клятву не желать ничего для себя!

— Я дал, я и забрал. Клятва была дана во имя безопасности людей. Теперь я так не считаю. Думаю, что пора заняться проблемой человечества в целом. Думаю, что в этом-то и была ошибка.

— Много же тебе потребовалось времени, чтобы понять это, — сказала Лара.

— Да не во времени дело, а в самом человечестве! — воскликнул Зонгар. — Все шло нормально, тысячелетиями ничего не менялось. Но буквально в последние годы что-то с ними произошло. Люди стали портиться буквально на глазах.

— Это твои личные наблюдения? — спросил Глеб.

— Безусловно. Я многажды бывал на рубеже последних двух веков. Еще тридцать лет назад эта цивилизация была вполне сносной. Патриархат и прочее. Как и три тысячи лет назад. Но вот в нынешнее время все стремительно покатилось, словно с горы.

— Что покатилось? Почему я ничего такого не вижу?

— Да ты сам живешь только в этом времени и не замечаешь ничего изнутри. Человечество можно сравнить с неким сложным механизмом. И вот, в этом механизме сломалась какая-то важная деталь. Ты думаешь, что создатель всемогущ и совершенен? Он просто конструктор. Сделал, создал. Какое-то время это работало, теперь работать перестало.

— Но ведь он создал людей по своему образу и подобию, как говорится в религиях.

Лара хихикнула, Зонгар посмотрел на нее и ответил улыбкой. Вновь обернулся к Глебу, уже строгим лицом:

— Ты соображаешь, как нелепа эта фраза? Если бы это было действительно так, то и каждый из вас был бы таким же, как он. То есть жил бы вечно, мог бы небрежно творить миры за шесть-семь дней... Да и вы все выглядели бы точно так же, как он.

Лара опять улыбнулась:

— Трудно представить такое человечество, полностью состоящее из богов. В том-то и дело, что он один. Мы — это всего лишь его произведения, скульптуры.

— А как же «по образу и подобию»? — протянул Глеб.

— Что ты все повторяешь, как попугай из Карленского леса? — возмутилась Лара.

— Он никогда не был в Карленском лесу, — вставил Зонгар.

— Не важно. Из какого-нибудь местного леса.

— В здешних лесах не водятся попугаи, — теперь уточнил уже Глеб.

Беседа приняла вполне дружелюбный характер, и Глеба это радовало.

— Ты же атеист, — продолжала Лара, — и хорошо понимаешь, что религии — это всего лишь книги, написанные людьми. На основе событий, которые имели место, но интерпретация их была ложной.

— Интерпретация, — вполголоса проговорил Зонгар. — Запомню и это слово.

Глеб вдруг понял, что лемуриец обучается русскому языку на ходу. Как и Лара. Он давно заметил за нею, что с каждым днем ее речь становится все более сложной и правильной. То же самое происходило и с Зонгаром, только тот учился в среде своих боевиков, а Лара — в обществе Глеба.

— При чем тут атомная электростанция? — резко спросил Глеб.

— А ты разве и сам не догадался? Кое-кто возжаждал сотворить в степи маленький пионерский костер.

— Глеб никогда не был пионером и не знает, что это такое, — напомнила Лара.

— Мне рассказывал отец... — начал Глеб, но осекся.

Меньше всего ему хотелось в этот момент думать об отце. Он сказал, не скрывая своего грубого ехидства:

— Ну, взорвете вы с Джинном эту расхлябанную станцию, ну, заявишь ты о себе как о новоявленном властелине мира — ну и что? Думаешь, на это купятся? Думаешь, сразу поверят, что если Доцоев голодными степями подобрался к одному объекту, то сможет проделать то же самое и с другим? Или же ты собрался колесить по свету, возжигая свои пионерские костры, а затем чего-то от людей потребовать? Чего? Золота? Власти? Чего ты добиваешься-то, в конце концов?

— Может быть, золота... — неопределенно протянул Зонгар. — Может — и власти. И лучших девчонок, разумеется!