- А может зайдём, посмотрим? - по-детски загорелись глаза у графа Петра.

 - Не советую.

 - Потому что неприлично? - надулся Пётр Семёнович.

 - Да нет, просто, судя по афише, сейчас будут выступать 'ведмедики'. О, нет, не подумайте, мы не используем для потехи благородных зверей, служащих национальным символом славного Лукоморья! Это асхатские шуты низших категорий пытаются своими манерами подражать грозному хозяину северных лесов... Но если уж вам интересно, то я бы советовал дождаться выступления Вондерландского карлика - хотя он и раньше появлялся в белом доме лишь по четвергам, а сейчас устраивает концерты и того реже. Но он здесь самый главный. Да и кто, если не он! Чего стоит одна его неподражаемая манера пороть любую чушь с самым серьёзным выражением лица, чем достигается особенно комичный эффект. Ради этого эффекта он, говорят, никогда не улыбается на публике, а лишь гримасничает, слегка растягивая губы. А смеётся Вондерландский карлик только противным крысиным смешком и только тогда, когда рассказывает о трагических событиях древней истории своего народа. Для шахрая, разумеется, такая низменная манера была бы совершенно недопустимой, но зато, глядя на этого шута, наша молодёжь привыкает относиться к чужедальним народам с должным... кхм... э-э-э... снисхождением, вот! Словом, не стоит это зрелище внимания, - стушевался шахрай. - Шахраи шутовскими представлениями не особенно увлекаются.

 Впрочем, обилие иноземных шутов и превосходная осведомленность самого Нибельмеса об их репертуаре заставляла сомневаться в его словах.

 Однако не только шуты приезжают в Шахристан из-за границы. Видели мы в Ширин-Алтыне и множество песенников, акробатов и скоморошников (которых шахраи отнюдь не смешивают с шутами, выделяя их в более высокую категорию престидижитаторов за утонченные шутки и хореографию). Один песенно-скомороший дом находился буквально в паре шагов от нашей гостиницы и представлял собой просторную сцену, возвышающуюся над трапезным залом; на стенах по всему периметру обширного зала были укреплены балконы, на которых в специальных креслах могли разместиться те, кто хотел только слушать, а не кушать; в самом зале вокруг сцены были установлены столики для тех, кто желал совместить зрелище с трапезой.

 Надо сказать, что песенно-скоморошные дома Шахристана становятся местом славы для многих иностранных талантов. Так, именно здесь добился подлинного признания и вправду талантливый скоморошник Данилка Сердюк, который до того долго время пользовался некоторым успехом у той части лукоморской публики, которая обладает посредственным вкусом. На вершине своей лукоморской карьеры он преисполнился гордости в ущерб здравому смыслу и сложил потешные куплеты про боярина Никодима, которые до сих пор распевают простолюдины на улицах нашей столицы:

                         Боярин Никодим - дик и нелюдим!

                         Боярин Никодим - откат необходим!

 Боярина ожидаемо обидела эта песенка, особенно же слова 'великолукоморский колобок' и несколько двусмысленная похвала: 'Боярин завывает как сирена, ведь корни в сотни раз длиннее хрена'. Впрочем, сей прославленный корнеплод имеет действительно развитую корневую систему, а потому подобное сравнение я бы счел скорее признанием за родом Труворовичей чести считаться одной из древнейших фамилий на Белом Свете... Как бы то ни было, стараниями боярина Никодима въезд в Лукоморье для Сердюка был заказан, после чего скоморошник вынужден был прибиться к каравану и даже, как сказывают, потешал погонщиков разными низкопробными пантомимами. Говорят, именно тогда он стал подкладывать под одежду тыквы и создал образ, которым прославился позже в Шахристане. С караваном Данилка прибыл в Сарынь-на-Кичке, и этот город стал отправной точкой его новой славы.

 По настоянию графа Петра, мы наняли просторный экипаж и отправились в Восточный песенный зал, расположенный в восточной части Ширин-Алтына. Был он много просторнее и респектабельнее того, что находился подле нашей гостиницы. Сцена его была достаточно просторна для большого оркестра, а балконы для зрителей располагались в несколько ярусов.

 Ни оформление зала, ни собравшаяся в нём публика, ни игра музыкантов не вызывали у меня ни малейшего нарекания. Лишь одна особенность не давала мне покоя: на каждом столе и в каждой из расположенных на балконах лож находилось по кальяну, и всеми этими кальянами пришедшие активнейшим образом пользовались. Я не в силах отыскать в своём скромном, лишённом экспрессивных выражений лексиконе слов достаточных, чтобы описать висевший над залом дым и моё возмущение по этому поводу! Не раз приходилось мне слышать замечания о том, что библиотечная пыль якобы мешает дыханию -- но, уверяю, даже самое пропылённое книгохранилище источает прекраснейший аромат по сравнению со смрадной атмосферой кальянной, которую не способны скрасить никакие фруктовые добавки к курительным смесям.

 Признаюсь, я плохо помню начало выступления, и уже в первом перерыве был вынужден просить моих высокородных спутников дозволить мне вернуться в посольство. Несмотря на мои протесты, и граф Пётр, и боярин Никодим вызвались сопроводить меня - хотя первый с видимым разочарованием, а второй со столь же очевидным облегчением - но сошлись на том, что в посольство я отправлюсь под присмотром уважаемого Нибельмеса, а оба лукоморца останутся наслаждаться музыкой.

 Хотя на свежем воздухе мне стало несколько легче, но как только носильщики доставили нас на лукоморскую территорию посольского квартала, я ощутил новый приступ дурноты. Не могу сказать, сколько времени отняла у меня слабость и как долго я лежал в полубессознательном состоянии на мягкой постели, сами перины которой казались мне жаркими и удушающими. Помню лишь, что какие-то люди посещали мою комнату и о чём-то озабоченно совещались, но смысл их слов ускользал от меня...

 Очнулся я уже затемно и внезапно: кто-то поднёс к моим губам и заставил выпить склянку чего-то чрезвычайно тонизирующего. Впечатление от снадобья в первый момент было такое, словно бы кто-то с факелом в руках полз по моему пищеводу. Но вскоре всё встало на свои места, сознание моё прояснилось, и я с неописуемым удивлением обнаружил, что приведшим меня в чувство человеком была шантоньская певица, с которой мы встречались по приезду в Ширин-Алтын! Граф Рассобачинский, видя, что я одновременно пришёл в себя и в изумление, принялся что-то объяснять, однако чрезвычайно путанно и смущённо, так что из всех слов его я смог уразуметь лишь то, что дитя Шантони отныне входит в состав нашего посольства, от чего удивление моё лишь усилилось. Боярин Никодим, в скором времени заглянувший в комнату, ограничился лишь тем, что удостоверился в моём здравии, фыркнул 'Экая графская причуда!' по адресу Ля Ляфы и удалился в собственную опочивальню. Нибельмеса в здании нашего посольства не оказалось, а потому обратиться за дельными разъяснениями мне было не к кому.

  Оставалось только спать.

Ч а с т ь 14   Нежданные ссоры  

 Надо сказать, Нибельмес-ага на следующий день отнёсся совершенно равнодушно к неожиданному пополнению в нашем маленьком отряде, не выказав, в отличие от боярина Никодима, ни удивления, ни иронии. Я затруднялся сказать, послужило ли тому причиной отменное воспитание шахрая, нешахрайское происхожение Ля Ляфы, делавшее её в глазах Нибельмеса недостойной особого внимания, или какое иное обстоятельство. Как бы то ни было, после дня сборов мы отправились в путь впятером.