Как объяснил нам ещё накануне Нибельмес-ага, титул эмира, обозначающий достоинство военного вождя, был дарован некогда сулейманским калифом Шахрезаду I Возобновителю, первому государю Шахристана. Позже Шахрезад VII Преобразователь уступил своё эмирство выборным от народа, и с тех пор этот титул утратил в Шахристане своё первоначальное значение, ибо для шахраев эмиры стали не полководцами, а высшими чиновниками, руководителями государства.

 Ныне, по примеру древнейшего правления Тарабарской империи, шахраи одновременно имеют двух эмиров, сменяющихся ежегодно и обязанных получать одобрение своих решений в Совете Мудрых, Совете Сильных и Совете Простолюдинов.  Эти же три Совета и избирают на всякий год двух новых эмиров - одного в день летнего, второго же в день зимнего солнцестояния.

  Для избрания нового эмира три Совета собираются вместе, образуя, таким образом, Государственный совет за вычетом Дивана. Из своей среды они выдвигают нескольких кандидатов на должность эмира, из которых победителем становится тот, кто получит простое большинство в каждом из Советов. По этой причине голосование проходит в несколько этапов и порой длится не один день, пока Советы не найдут лучшего или того, чья кандидатура покажется компромиссной всем.

 По обычаям шахрайским ни возраст, ни даже пол не может стать препятствием для занятия эмирской должности. По этой причине и женщины, выдвинувшиеся на поприще хозяйствования, науки или дипломатии, нередко получают этот высший государственный пост. Ибо шахрайки не токмо образованы и деловиты, но к тому же нередко миловидны и велеречивы, чем и пользуются в важнейших дипломатических миссиях, употребляя в оных для достижения цели очарование своего пола.

 Если верить Нибельмесу, чаще других эмиры выходят из купеческого сословия, а вот военным путь к высшей государственной должности заказан. Такое положение отчасти компенсируется для военных тем, что они имеют право самостоятельно избирать из своей среды военного визиря, даруя эту должность на всякий год тому офицеру, которого почитают способнейшим к руководству делом обороны. Впрочем, военный визирь не имеет полномочий по верховному командованию армией, а заведует лишь тем, чтобы войско было снабжено всем необходимым, в том числе новейшим оружием, имело совершеннейшую организацию и во всякое время пребывало в учениях. Когда нет войны, каждый шахрайский гарнизон подчиняется лишь своему воеводе, а верховный командующий избирается шахраями лишь перед лицом вражеского вторжения и слагает с себя полномочия по окончании войны или, если война принимает затяжной характер, спустя год после принятия должности главнокомандующего.

 Остальные визири назначаются самими эмирами, так что визирем становится тот, кого оба правящих эмира сочтут достойным. Выдвигают кандидатов в визири зачастую первые гильдии соответствующих профессий. Все визири вместе образуют Государственный Диван, то есть шахрайское правительство, заседающее под началом эмиров и собирающееся еженедельно в столице для решения важнейших вопросов оперативного государственного управления. За принятые решения каждый визирь отчитывается перед эмирами, эмиры же вместе с Диваном - перед тремя Советами.

 По пути к дворцу Дивана Нибельмес-ага рассказал о том, что один человек может быть избран эмиром трижды, но каждое из трех избраний должно происходить не чаще, чем раз в пять лет. Впрочем, немногие шахраи рискуют выставлять свою кандидатуру на пост эмира даже дважды, поскольку заслуги эмира в этом случае оцениваются по совокупности правлений. Оценку каждому эмиру выносит Совет Простолюдинов спустя два года после завершения эмирских полномочий, и если эта оценка высока, то бывший эмир после наступления пенсионного возраста получает эмирскую пенсию, то есть половину своего эмирского жалования - а это хоть и не астрономическая, но немалая сумма. В худшем же для эмира раскладе Совет Простолюдинов может лишить его пенсии вовсе, оставив лишь минимальную, если сочтет его правление разорительным для граждан. Однако за три года беспорочного правления эмир может рассчитывать на эмирскую премию - то есть пожизненное сохранение полного эмирского жалования.

 За лекцией об эмирах и их работе мы дошли до дворца, называемого дворцом Дивана или Эмирским дворцом, поскольку одно здание объединяет и покои эмира, и помещения для работы шахрайского правительства. Здание сие возвышается над обширным искусственным прудом, занимающим большую часть дворцового сада и изрядно радующим свежестью приходящих в оный шахрабадцев. Сам дворец выстроен в эклектическом стиле и состоит из двух вамаясьского вида башен, служащих местом пребывания эмиров и соединенных между собой основным зданием дворца, предназначенным для работы Дивана. Каждая из башен имеет восемь ярусов, причем каждый ярус завершен выполненной с немалым искусством крышей пагоды. Между башнями над основным зданием дворца, обрамленным непременными колоннами, возвышается совершенно белый купол скорее не забугорского, а сулейманского вида - он обозначает круглый зал Дивана, как пояснил нам Нибельмес-ага. В этом зале шахрайское правительство собирается на общее заседание. В плане дворец, вероятнее всего, похож на треугольник без одной из сторон, а вершинами этого треугольника служат две башни эмиров и круглый зал под куполом. Но круглый зал располагается на втором этаже, а на первом этаже находится главный вход во дворец.

 Шахрабадский Дворец Государственного Дивана, отражающийся в водах дворцового пруда

 У главного входа во дворец стояли 'фазаны', а над тяжеловесной аркой, обрамлявшей дверь, были в камне выбиты слова: 'Шахристан создан смертными для блага смертных - оттого слава его пребудет бессмертною на Белом Свете' (Сам-Посуди)^[19]. Миновав двери, мы попали обширный холл, несколько напоминающий по стилю оформления тронный зал шаха, хотя и выполненный в меньших масштабах. Здесь нам предстояло разделиться: Нибельмес-ага увёл боярина Никодима на переговоры с эмиром Мудрагелем, а мы с графом отправились к занимавшей на тот год должность эмира шахрайке по имени Пахлава-апа. Признаюсь, позже я так и не смог вспомнить, каким образом был решён вопрос о том, кто из послов к какому из эмиров отправится.

 В башне, отведённой под официальную резиденцию и секретариат эмира, нас встретила шахрайка - юная и миловидная. Она проводила нас в небольшой уютный зал, равно подходивший для разговора и для трапезы, в котором уже был накрыт стол с фруктами и иными лакомствами, а между вазами возвышалось несколько изящной работы хрустальных сосудов, содержащих явно алкоголь. В курильницах, едва заметных за складками портьер, вился дымок, источающий приятный цветочный аромат, да и в самих цветах не было недостатка^[20]. На стенах я заметил несколько тарабарских картин, изображавших романтические сюжеты из стеллийской мифологии, и в целом готов был бы отметить немалый вкус обстановки отведённого для встречи помещения, если бы не обилие насыщенно-красного в обивки мебели и драпировке стен зала.

 Зал был пуст, и мы приготовились ждать занятую шахрайскую чиновницу, однако не прошло и пары минут, как она появилась в сопровождении то ли служанки, то ли ассистентки. Была Пахлава-апа много моложе, чем я ожидал, и внешностью своей несколько отличалась не только от своих помощниц, но и от всех виденных мною ранее шахраек. Да чего уж там: я просто не мог оторвать от неё взгляда! У меня буквально перехватило дыхание, я рассматривал и старался запомнить каждую чёрточку её лица, каждую складку её вроде бы восточного, но при этом облегающего великолепную фигуру платья, каждый жест её и каждую интонацию. Я понял, что именно её я искал так долго! Ведь несколько месяцев уже, по правде говоря, работа над новым романом Лючинды Карамелли шла ни шатко ни валко оттого, что я не мог найти прототипа для образа главного антигероя - точнее, антигероини, роковой женщины, которая должна будет жестокой волей своей перепутать судьбы... Впрочем, наверное, это не интересно читателю сих мемуаров, так как, подозреваю преизрядно, читательницы моих романов вряд ли заглядывают в труды такого содержания.