Пространство, где довелось мне много лет сноситься о местных древностях с старожилами, на севере–западе отделено Окою, а с юго–запада и юга притоками ея: Упою и Осетром. Между этими последними реками, отчасти и по одному из берегов, тянется лесная полоса, служившая издревле обитателям лесов защитою от степных врагов. Угловыми пунктами описываемаго пространства нужно считать древний Перевитск, что близ Горской станции рязанской железной дороги, Коломну на Оке, Одоев и Тулу на Упе. Линия от Перевитска до Зарайска, Венев и Тулу отделяла степныя кочевья древних бродников от лесных обитателей.

Самое качество земли, скупо оплачивающее труды земледельцев, а частию и значительное количество непроходимых лесов были случайною причиною сохранения здесь некоторых памятников глубокой древности. Не даром спутники хана, опустошавшего в 1552 году степныя рязанския волости, считали лесную полосу, отделявшую их от стоявшаго в Коломне царскаго войска, непроходимою для обеих сторон, по причине лесов и великих крепостей[1].

В виду богатой подивы для записных археологов на здешней нетронутой почве и собственных скудных научных средств, не решился бы я излагать свои скудныя сведения о древностях этой местности, если бы к этому не побуждало меня благодарное воспоминание о сочувствии членов Археологическаго Съезда к моим занятиям, и потому, нисколько не колеблясь, приступаю к делу.

В здешней местности очень много курганов, особенно одиночных, на вершинах холмов, по берегам рек. Есть курганы и группами, но тех гораздо менее. Одиночных курганов можно насчитать сотни. Наружное очертание тех и других одинаково: это — отрезок шара, обращенный плоскою стороною к земле. Высоты в отвесе каждаго до 4‑х, а в основании до 20-ти аршин. В Свиридовских курганах, считается могилами семи братьев богатырей, мне удалось, по случаю раскопки одного из них кладоискателем, заметить остатки истлевшей шерстяной материи и несколько полосок березовой коры. Народные толки о внутреннем содержании одиноких курганов сводятся на одну ту мысль, что в них, кроме костей конских или птичьих и пепла, никаких ценных вещей нет. Здесь, говорит молва, с возвышения курганов конные ратники высматривали полевых бродников, чтобы вовремя предупредить своих об угрожающей опасности. Кости животных, местами попадавшиеся или выпаханныя из–под курганов, указывают, по их мнению, или на гибель часовых кургана, или на остатки их кухни.

Мысль, что одиночные курганы насыпаны древними обитателями страны над могилами доисторических витязей, водивших их к победам, и догадка А. Ф. Бычкова о попадающихся конских костях тем более имеют значения, что оправдываются со стороны народа благоговейным уважением к своим защитникам, а со стороны последних — правом власти. Никто не смеет, говорят арабские писатели о Хозарах, ехать верхом мимо могилы кагана; надобно сойти с коня, поклониться гробу, идти пешком и сесть единственно тогда, как могила уже скрывается из глаз[2]. Нельзя не согласиться, что для умершаго благодетеля не сумели бы придумать памятника прочнее и цивилизованные, современные нам народы.

Курганов большаго объема и несколько иной формы мне известно только два: в Зарайске, близ Благовещенской церкви, и верстах в семи от Венева, близ села Семьяна. О первом положительно говорится, что он насыпан Лисовским для своей славы над трупами побитых им Арзамасцев 30 марта 1608 года. В Семьянском кургане похоронены в 1812 году пленные Французы, хотя местные старожилы и не отвергают его существования со времен незапамятных.

Из городищ, местность которых точно неизвестна, стоит упомянуть о четырех, именно: а) Осетре, б) Лопасне, в) Турове и г) Дубках на Дону.

Осетр должен находиться на реке того же имени, в точке пересечения пути из Дедилова на село Колтово, несколько правее уезднаго города Каширы. Святослав Игоревич, преследуемый черниговскими князьями, собирал дань в области Вятичей в 1146 году; обиженный Ивашкой Ростиславовичем Берладником при разсчете, оставленный князями черниговскими в руках лесных жителей, и лишившись искренняго друга, он пробыл некоторое время, как замечает Татищев, во граде Осетр. Можно бы предположить, что здесь разумеется Венев[3], он он стоит не при Осетре, а при Веневле, и не на точке пересечения пути из Дедославля в Колтеск, а правее. Так лучше поискать примет старого города левее, на самом Осетре; кстати, в имении князя Черкасскаго, в 9-ти верстах от Веневы по Каширской дороге, указывают урочище и на нем — битое стекло, обломки кирпича; а писцовыя книги и крепостные владельческие акты упоминают о погостах нескольких церквей, из которых одну, помнится, называли гробовою. Осетр ли это или какой другой город — решит время.

Лопасня — город того же времени, а не известная только река этого имени, впадающая в Оку с лесной стороны против села Четырех, Каширскаго уезда. Село Турово, лежащее на левой стороне и Лопасни и Оки, по сходству названия с южно–русским городом тогоже имени[4], могло и в древности иметь это имя. Но чтоже это за погост–городище со своими не так давно существовавших 4‑мя церквями? Погост этот как раз стоит против устья Лопасни, а мы знаем примеры перенесения несколько городов с луговой стороны на нагорную. Луговая сторона Оки, представляя воровским людям удобное и дешевое пастбище и открытое поле для наездов, конечно, менее была безопасна для оседлых жителей. Вероятно поэтому и Кашира перешла с соименной ей речки на рязанскую сторону[5]; это же было побуждением и для давних поселенцев полевой Крапивны[6] перенести свой поселок ближе к черте засечных уреплений и образовать новый город на левом высоком берегу реки Плавы, в версте от ея устья. Нельзя не обратить внимания на то, что воровские люди, появившиеся из привольных степей, обходили места лесныя и лишь изредка лазили сквозь засеки по руслам рек и поречным лугам. Как и где прошел Батый с войском на Владимир, неизвестно; но обратный путь его был направлен на Коломну по краю леваго берега Оки до Козельска. Не к этому ли времени следует отнести и опустошение Свирельска, Турова и Лопасни.

Город Дубок на Дону, куда заходил с своею вольницею Святослав для сбора дани, не мог также быть в далеком разстоянии от волости Вятичей. Приметы городскаго быта на Дону сохранились в селе Бобриках, некогда резеденции цезаря Ромадановскаго, а ныне имении графа Бобринскаго[7]. В приходе этого села есть деревня Дубовое на Ивановском (прежде бывшем) Донском канале. Есть еще в Епифанском же уезде, близ Куликова поля, деревня Хворостянка, Дубки тож. Деревня эта стоит при устье Непрядвы. Приметы города вблизи от городка, известнаго под названием Дорожена, верстах в 7‑ми отсюда, несомненны. Три погоста с голубцами некогда стоявших церквей я сам видел в детстве не тронутыми[8].

Городища, описанные Ходаковским, а за ним Сахаровым, мною были также осмотрены и описаны по поручению Императорскаго Русскаго Археологическаго Общества. На счет Бела–городища, как пепелища разрушеннаго Батыем города, следует оговориться, что место его должно искать между Пронском и селом Михайловскаго уезда Жеславом (древним Ижеславцем), на пути к городу Спасску (Старой Рязани). Там, говорят, видны и какие–то окопы[9].

Лесную полосу, окаймившую правый берег Упы от Одоева до Крапивны, отгородившую Тулу от поля и потом протянувшую по левому берегу Осетра до впадения Почеги, называются засекою со времен Грознаго по тому, конечно, случаю, что на пролегающих через нее дорогах нарубали и наваливали костры ветвистых дерев, чтобы затруднить вторжение бродников, или, как в Гремячеве называют их, загонщиков. По указу царя Михаила Федоровича 27 марта 1638 года отправлены были в тульския засеки воевода Семен Васильевич Волынский и стрелецкий голова Степан Карцев для обозрения прежних укреплений и устроения новых, а в наказ им сказано: «И тое тульския засеки вдоль и поперек и на тульской засеке всяких крепостей дозрить и описать подлинно, и учинить Степану и Семену середи засечнаго лесу в черте вдоль на одинатцати верстах на семи сот на трех саженях[10] завал лесной, а поперек засеки на двадцати пяти саженях. А в которых местах на засеке болота и озера и всякия крепкия места, и теми будет крепостям Татарам без леснаго завалу и без земляннаго валу через засеку пройти не мочно, и Семену и Степану в тех местах ничего не делать. Жить же им на засеке с великим бережением, неоплошно, и сторожи держать день и ночь на высоких деревьях, и для языку по деревьям держати кузовье с берестою и смольем и зажигать, чтобы воинские люди (Татары) к засеке безвестно не пришли и дурно чего не учинили»[11].