Но довольно-таки сильно, чтобы сказать об этом при случае.

Однако последнее время они притихли. И сейчас, увидев нас, как-то сразу подобрались и побледнели.

— Добрый вечер, господа, — благосклонно поклонился я. — Хорошо у нас в доме, правда? Тихо…

— Да! Тихо! — тут же выпалил один из них и быстро поклонился: — Извините. Здравствуйте.

— Добрый вечер! У нас всё тихо! — сообщил его друг. — Просим прощения, нам пора!

Он потащил товарища к лифту. Мы проводили их взглядами, и, когда двери лифта закрылись, Наумов-старший равнодушно произнёс:

— Господа сильно постараются не шуметь.

Глянув на камерира, я усмехнулся и кивнул.

А затем невольно вспомнил наш разговор, случившийся сегодня, когда мы на «Имперце» уезжали прятаться в лес от глаз великой боярыни.

— Её светлость, кажется, не рада, что стало известно местоположение его сиятельства, — задумчиво произнёс тогда мой камерир.

— Ты залез ей в мозги? — уточнил я.

— Нет, что вы, Александр Ярославович! Это опасно — слишком заметно. Просто я могу считывать сильные эмоции из окружающего поля. Правда, с точностью трактовки проблема. Как сейчас, например… Я не уверен, что правильно трактовал. Может быть, дело не в том, что мы обнаружили его сиятельство? Может, её светлость не рада оттого, что её сиятельство в принципе… существует?

Непонятные отношения у Сергея и его невесты.

А ещё непонятно, что такого сделал Лев моим соседям, что они резко перестали шуметь.

— Я организую ужин, ваше благородие, — сообщил камерир, когда мы вошли в квартиру.

— Спасибо. А я пока в душ.

— Нужна моя помощь? — на полном серьёзе спросил старик.

Я тяжело вздохнул и покачал головой. А затем покрутил пальцем в воздухе над собой:

— Ну? Считывай с поля.

— Поле молчит. Но по вашей реакции я понял, что справитесь сами. Постараюсь не включать воду лишний раз.

— Забей, — махнул я рукой. — Тут нормальная система водоснабжения, воду у меня не своруешь.

Минут за сорок я неторопливо привёл себя в порядок и вышел в столовую. Это времени с лихвой хватило моему камериру, чтобы накрыть на стол: он нарубал бутерброды, нарезал салат, запёк картошку, наспех сделал котлеты и успел поставить в холодильник десерт — смешал творог с мёдом и сметаной, украсив это ягодами и лепестком мяты.

— Прошу прощения за скромный стол, Александр Ярославович, — на полном серьёзе повинился старик.

Я посмотрел на изысканную подачу блюд и тяжело вздохнул.

— Не стоит, Иван Фёдорович. Ты сработал выше всяких похвал. Присаживайся, поедим.

— Но…

— Садись уже. Ешь!

Однако же только мы сели, как позвонили с КПП — к нам прибыл проситель.

Я покосился на часы — вовремя, без опозданий и не слишком рано. Когда я планировал с ним встречу, не думал, что так долго задержусь у Самоцветовых.

— Я открою, Александр Ярославович, — подорвался с места камерир.

— Да давай уж я, — хмыкнул я. — А ты на третьего стол сервируй.

Спустя пару минут я отворил дверь и увидел коренастого бритоголового мужчину с огромными кулаками и целеустремлённым взглядом. Замерев на пороге, он решительно смотрел на меня.

Я же думал, что армейская куртка, которую он обычно носит, сидит на Коноварове гораздо лучше, чем пиджак, который он прикупил ради нашей сегодняшней встречи.

— Приветствую, Фёдор Емельянович, — кивнул я. — Проходи, чего встал, как не родной?

Я отошёл в сторону и жестом пригласил его войти.

— Да, понял, — отчеканил он. — Ой… Прошу прощения, ваше благородие. Добрый день!

Я усмехнулся. Бравый вояка явно нервничал.

Пройдя мимо меня по коридору, он вдруг замер, а затем резко развернулся на пятках и выпрямился во весь рост.

— Ваше благородие Александр Ярославович Пожарский! Прошу принять на службу вашему роду меня и моих товарищей! — хорошо поставленным голосом отчеканил он. — Клянусь верой и правдой служить вашему роду и защищать владения вашего рода!

Он стоял, не шелохнувшись, позабыв, как дышать, и напряжённо ждал моего ответа.

Да уж… не думал, что бравый воин будет так волноваться. Чего он себя так накрутил? Полагает, что я могу ему отказать?

С чего бы это?

Потому что они и его ребята не дважды одарённые?

Или…

Я хмыкнул и ровным тоном задал вопрос:

— Только ли защищать, Фёдор Емельянович? А если мне потребуется расширить границы владений моего рода? Что тогда? Если мне потребуется в этом деле сила твоего отряда, а? Ты останешься в стороне? Знаешь, я не очень люблю полумеры.

Я замолчал, не сводя с него взгляда и внимательно отслеживая движение маны и дыхание собеседника.

Что он ответит на этот вопрос?

От его ответа сильно зависят наши дальнейшие взаимоотношения.

Некоторое время Коноваров напряжённо смотрел на меня и глубоко дышал. Его ноздри широко раздувались, а массивная грудная клетка вздымалась.

Мой вопрос застал его врасплох.

Но, с другой стороны, казалось, будто сам Фёдор Емельянович не раз думал над ним и искал ответ. И сейчас, судя по взгляду Коноварова…

Он хочет, чтобы ответ за него дал я.

А ещё лучше для него будет, если я просто сменю тему.

Однако же я не сводил с него хмурого взгляда, ожидая, когда мой потенциальный ратник сам заговорит.

Глубоко вздохнув, он опустил голову и произнёс:

— Вы ведь знаете, что я и мои товарищи не любим атаковать?

— Знаю, — сухо ответил я.

Он поджал губы, снова вздохнул и попытался ещё раз:

— Мы специализируемся на защите. В атаке мы будем бесполезны, и…

Он замолчал, когда я скривился.

— Тридцать шесть матёрых бойцов, и бесполезны? — хмыкнул я. — Не смеши меня. Пусть это не ваш профиль, однако же пользу вы явно принести сможете. Даже необученные ополчённые смогут принести пользу, если их правильно использовать. Чего уж говорить о профессиональных военных?

Коноваров недобро нахмурился.

— Мне казалось, вы не из тех людей, кто готов бросить необученных ополченцев в бой?

Теперь уже он начал буравить меня взглядом.

Я усмехнулся и спокойно ответил:

— Не из тех. Но ситуации, Фёдор, бывают разные. Моя задача как командира — не допустить критических ситуаций. Однако же я не могу гарантировать сто процентов, что всё будет гладко. Я вполне допускаю, что в худшем случае даже обычным Слугам придётся сражаться. И исходя из этого, я не могу позволить себе принять в рать Пожарских тех, кто ради сохранения своих моральных принципов останется сидеть в защите, когда мне понадобятся все силы для атаки.

Я говорил спокойно, не повышая голос и не сводя взгляда со своего собеседника. С каждым произнесённым словом я невольно вспоминал прошлое. Тогда, ради спасения своих жизней, жизней близких, а в глобальном смысле — и вовсе всего человечества, обычные люди, презрев страх, выходили на бой с рогатыми тварями. Я помню то время, когда мы решились подняться из подземных катакомб в надежде закрепиться под солнцем. Тогда в атаку пришлось идти не только бывалым бойцам, но и всем, кто мог сражаться.

Иначе мы бы не смогли выйти из подземелий.

И если бы в той ситуации отряд матёрых бойцов начал мне говорить, что они только защищаться могут…

Человечество так и осталось бы сидеть под землёй.

Хотя вру — я бы смог переубедить таких умников.

Коноваров, изумлённо смотревший мне в глаза, сглотнул ком, подступивший к горлу. Мои слова, наполненные внутренней силой, пробирали его до костей. Он чувствовал: я полностью уверен в том, что говорю, и — что ещё важнее — знаю это не понаслышке.

Задумайся Коноваров хоть на мгновение — он не понял бы, откуда у восемнадцатилетнего юнца могут быть такие знания… Но даже тогда он не перестал бы верить в силу моих слов.

— Я… — протянул он, а затем резко выдохнул и подравнялся по стойке смирно. — Я готов защищать интересы рода Пожарских! И, если ради этого потребуется атаковать противника… — Он сжал кулаки и замолчал, скрипнув зубами.