Вот стихи, сильно и правдиво изображающие мое душевное состояние, равно как и переход от страдания к радости:
Кто бродит в глубине подвала?
Кто возмутил его покой?
Чья песнь печально прозвучала,
Кто там зовет меня с тоской?
Там друг лежит во тьме могилы,
В тиши блуждает дух его,
Ко мне взывает он, унылый,
Ждет утешенья моего.
Но нет! Спокойный, чуждый муки,
Он спит в могиле вечным сном!
К супругу мчатся эти звуки,
Поют о счастии былом!
И вот я здесь, любить готовый;
Но чьи-то когти мне грозят,
И чей-то вижу я суровый,
И гневный, и ревнивый взгляд!
О, что за чувство грудь мне сжало?
Куда мне скрыться от жены?
Передо мной она предстала,
И взоры ей поражены!
Она идет, идет украдкой,
Все ближе чары красоты;
В подвале льется запах сладкий,
В душе — светло, в уме — мечты!
Возврат любви… Утрата друга…
В груди восторг… Упрек судьбе…
Сомнений яд… О, дочь… Супруга…
О сердце! Гибнешь ты в борьбе!..
Но это злое наважденье!
Поминки, танцы — все обман!
Как муж, чуждайся увлеченья, —
И ты излечишься от ран!
О, прочь, обманчивые тени!
Стремлений высших полон я!
О кошка, чадо заблуждений,
Полна ошибок жизнь твоя!
Ни слова, опустите очи,
О Мина, Мисмис! Лживый род!
Ты — яд, ведущий к смертной ночи!
Бегу… Отмщенья Муций ждет!
О, друг мой! Каждое жаркое —
Напоминанье мне о нем!
В нем было сердце не людское!
Клянусь таким же быть котом!
Пусть песья хитрость поразила
Тебя, мой благородный брат, —
Но месть близка, и ждет могила
Того, кто кровь пролить был рад!
Сейчас я полон был мученья,
Меня томил душевный гнет,
Но мне навеял утешенье
Моей фантазии полет!
Мне лучше, мне отрадней стало,
И аппетит я ощутил:
Ведь мне, как Муцию, пристало
И петь, и есть по мере сил!
Искусство! Высших сфер созданье!
Приют от скорби и тоски!
Звучите, сладкие рыданья,
Звените, нежные стишки!
Я слышу тихий женский лепет,
Он перейдет из рода в род:
Поэт, ты будишь в сердце трепет!
Нежнейший Мурр! Нежнейший кот!..
Стихотворство оказало на меня самое благотворное действие; не ограничившись этим поэтическим созданием, я написал целый ряд новых стихотворений — все с одинаковой легкостью и с одинаковым успехом. Охотно бы сообщил их тотчас же благосклонному читателю, но я намерен издать отдельную книжку, где будут помещены все эти стихотворные произведения наряду с некоторыми остроумными афоризмами и экспромтами, которые созданы мною в минуты досуга и до того остроумны, что я чуть не умер со смеху над ними, книга будет носить общее заглавие: «Творения, порожденные мною в часы вдохновения». К чести своей могу сказать, что даже в месяцы юности, когда еще не отшумела буря страсти, светлый разум, тонкое чувство меры всегда брали в душе моей перевес над чувственным опьянением. Таким образом, мне удалось вполне погасить внезапно вспыхнувшую любовь к прекрасной Мине. При спокойном рассмотрении я увидел, что в моем положении такая страсть несколько смешна: сверх того, я узнал, что Мина, несмотря на всю свою видимую скромность и робость, — довольно своенравная капризница, способная в известных случаях выцарапать глаза каждому юноше-коту, хотя бы самому благовоспитанному. Во избежание подобных неприятностей я всячески уклонялся от каких-либо встреч с Миной. Еще более опасаясь странных притязаний Мисмис и ее наклонности к преувеличениям, я не желал видеть ни ту ни другую, сидел в своей одинокой комнате и не делал посещений ни в подвал, ни на чердак, ни на крышу. По-видимому, это нравилось мейстеру: с полного его соизволения я садился на письменный стол и штудировал или, расположившись на кресле за его спиной, вытягивал шею, подсовывал ее под руку мейстера и заглядывал именно в ту книгу, которую он читал. Таким образом мы проштудировали с мейстером несколько прекрасных книжек, как, например, Аrре De prodigiosis naturae et artis operibus, Talismanes et Amuleta dictis, «Мир чудес» Беккера, «Памятную книжку» Франциска Петрарки. Такое чтение необычайно развлекло меня и дало моему гению новое направление.
Однажды мейстер ушел из дому, солнце блистало дружески-приветливо, сквозь окно обворожительно вливались вешние благоухания; забыв свои намерения не оставлять комнату, я отправился на крышу совершить прогулку. Но едва я пришел туда, как тотчас же заметил вдову Муция, показавшуюся из-за дымовой трубы. В страхе я остался неподвижным, как прикованный к месту, уже предвкушая все упреки, все порицания. Напрасно! Немедленно вслед за ней показался юный Гинцман и обратился к прекрасной вдове, называя ее нежными именами. Остановившись на минуту, они сказали друг другу несколько теплых слов, обменялись несомненными знаками сердечной нежности и потом быстро проследовали мимо, не удостоив меня даже кивком головы. Юный Гинцман, однако, по всей видимости, сконфузился, ибо низко опустил свою голову и закрыл глаза, вдова же, как легкомысленная кокетка, бросила на меня насмешливый взгляд.
Однако в психическом отношении кот — престранное существо! Ведь я должен был радоваться тому, что вдова Муция, помимо меня, устроилась с другим возлюбленным, — и тем не менее я был не в силах победить в себе известной внутренней досады, которая до некоторой степени имела вид ревности.
Я поклялся в душе, что никогда более нога моя не будет на крыше, где я понес такое незаслуженное оскорбление. Взамен этого я прилежно вспрыгивал на подоконник, грелся на солнышке, прихорашивался, осматривался, бросал свой взор вниз на улицу, и, отдаваясь глубокомысленным соображениям, соединял приятное с полезным.
