– Ваша светлость, – спокойно возразил лейб-егерь, – вы можете выгнать меня в шею, как самого заурядного негодяя, ежели все, что я говорю, не чистейшая правда и если все не происходило именно так, как я вам это рассказал. Я повторяю это – откровенно и смело: Руперт – законченный негодяй!
– Как! – воскликнул князь в превеликом гневе. – Как, Руперт, мой старый верный кастеллан, который полвека прослужил княжескому дому, ни разу не допустив, чтобы, скажем, заржавел замок, а также не допускал и мысли о том, чтобы манкировать отпиранием и запиранием, так неужели же он законченный негодяй? Лебрехт! Да вы одержимы, вы спятили, должно быть! Сто тысяч прокля…
Князь запинался, как всегда, когда он ловил себя на том, что начинает браниться, что шло вразрез со всеми правилами сиятельной благопристойности. Лейб-егерь использовал это мгновение, чтобы с крайней поспешностью ввернуть в разговор свое слово:
– Ваша светлость, вы, конечно, будете теперь совершенно разгорячены и к тому же вспыльчивы, и бранитесь, и клянете все на свете, хотя это и некрасиво, но все-таки я никак не смогу умолчать об этом, ведь, что ни говорите, это чистейшая правда!
– Кто горячится? – сказал князь сдержанней. – Кто вспыльчив, кто бранится? Ослы бранятся! Я хочу, чтобы вы мне все повторили, как было дело, только коротко и ясно, с тем чтобы я на тайном заседании мог все это пересказать моим советникам для пристойного обсуждения и решения – какие же в дальнейшем следует принять меры по этому поводу. Ежели Руперт и в самом деле негодяй, ну что ж, впрочем, там видно будет!
– Как уже сказано, – начал лейб-егерь, – когда я вчера освещал дорогу фрейлейн Юлии, тот самый человек, который здесь давно уже бродит перед нами, проскользнул совсем под моим носом. «Стой, – подумал я про себя, – обязательно надо изловить этого прохвоста» – и, доведя милую барышню доверху, погасил свой факел и застыл в темноте. Немного времени спустя тот самый человек вылез из кустов и тихо постучался у дверей. Я осторожно прокрался за ним. Дверь отворили, вышла девушка, и вместе с этой девушкой чужак прошел внутрь. Это была Нанни, вы ведь знаете ее, ваша светлость, хорошенькую Нанни, служанку госпожи советницы?
– Coquin[156], – воскликнул князь, – с высокими коронованными особами не болтают легкомысленно о каких-то хорошеньких Нанни, – но! – продолжайте, продолжайте, mon fils[157].
– Да, – продолжал лейб-егерь, – это была она самая, хорошенькая Нанни, я никогда бы не подумал, что у нее могут быть такие подозрительные знакомства. Итак, ничего, кроме пустяковой любовной интрижки, подумал я про себя, но я никак не мог примириться с тем, что здесь только амурные шашни и ничего более, – такое мне прямо в голову не лезло! И я остался стоять у самого дома. Тут, довольно много времени спустя, явилась госпожа советница, и едва она вошла в дом, как наверху раскрылось окно и оттуда с необычайным проворством выпрыгнул тот самый чужак, как раз прямо на гвоздики и левкои. Садовник ужасно опечален и проклинает все на свете, он, кстати, стоит сейчас за дверью с разбитыми горшками и хочет самолично пожаловаться вашему сиятельству! Но я его не впустил, потому что этот старый прохвост насосался уже с утра пораньше.
– Лебрехт, – прервал князь своего лейб-егеря, – Лебрехт, это кажется мне какой-то подделкой, имитацией, что ли, ибо то же самое происходило уже в опере господина Моцарта, называемой «Женитьба Фигаро», каковую оперу я видел в Праге. Оставайся же верен истине, о мой егерь!
– Ни словечка, – продолжал говорить Лебрехт, – ни даже полсловечка я не говорю, которого бы я не мог подтвердить под личной присягой! Стало быть, этот парень выпрыгнул из окошка, и я думал было его схватить, но он с быстротой молнии вскочил и помчался во весь опор – куда? Ну что вы думаете, ваша светлость, куда он помчался?
– Я ничего не думаю, – возразил князь торжественно, – не беспокойте меня, егерь, излишними риторическими вопросами о моих помыслах, а рассказывайте все спокойно и осмотрительно вплоть до самого конца рассказа – вот тогда, когда вы кончите, егерь, я и соизволю думать.
– Прямиком, – продолжал егерь, – в необитаемый павильон помчался этот человек. Да – необитаемый! Как только он постучался у дверей павильона, внутри вспыхнул свет, и тот, кто вышел из дверей на этот стук, был не кто иной, как чистенький, опрятный и высокопорядочный господин Руперт, за которым чужак и проследовал прямо в дом, и Руперт снова накрепко запер двери. Вот видите, ваша светлость, этот Руперт занят какими-то делишками с бог весть откуда взявшимися опасными гостями, которые при ихнем отчаянном пронырстве непременно замыслили нечто худое! Кто знает, на что все это нацелено, ведь очень даже возможно, что и сам мой сиятельнейший князь здесь, в тихом и спокойном Зигхартсхофе, не находится в безопасности, – а вдруг ему угрожают дурные люди.
Поскольку князь Ириней считал себя чрезвычайно значительной царствующей особой, то, конечно же, ему множество раз снились гордые сны о всяческих придворных коварствах и прочих злобных каверзах. Посему последнее суждение лейб-егеря тяжким бременем пало на его душу, и он на несколько мгновений погрузился в глубочайшие раздумья.
– Егерь, – заговорил он затем, расширив и округлив глаза до полнейшей невозможности, – егерь, вы правы. История с посторонним человеком, с чужаком, который бродит и околачивается здесь, история со светом, который виден в окне необитаемого павильона глубокой ночью, – все это куда опасней и подозрительней, чем может показаться на первый взгляд. Жизнь моя в руце Божией! Но я окружен верными слугами, и если бы одному из них пришлось пожертвовать собой ради меня, я непременно щедро награжу семейство его! Итак, распространите же это мое обещание среди моей челяди, добрый Лебрехт! Вам должно быть известно: княжеское сердце чуждо какой бы то ни было боязни и боязливости, всякая свойственная людям боязнь смерти ему опять-таки чужда, однако же мы, монархи, должны выполнять свой долг и свои обязанности по отношению к народу своему, ради народа нашего должны мы беречь себя, тем паче что наследник престола еще не достиг совершеннолетия. Поэтому я не покину замка моего, пока не будет разоблачен и раздавлен коварный заговор в павильоне. Лесничий с подчиненными ему егерями-объездчиками и всеми прочими чинами лесного округа должен прибыть сюда, все мои люди должны вооружиться до зубов. Павильон следует тотчас окружить, замок запереть, позаботьтесь об этом, добрый Лебрехт. Я сам привяжу к поясу свой охотничий нож, а вы, егерь, зарядите мои двуствольные пистолеты, но не забудьте поставить предохранитель, чтобы ничего такого не стряслось! И чтобы мне немедленно сообщили, как только комната в павильоне будет взята штурмом и, таким образом, заговорщики окажутся вынужденными сдаться, чтобы я тотчас же смог вернуться во внутренние покои. И потом – чтобы непременно тщательнейшим образом обыскать пленных, прежде чем они предстанут перед моим троном, дабы никто из них с отчаяния не совершил бы… Но что же вы стоите как вкопанный? Что же вы так уставились на меня? Что же вы улыбаетесь? Что все это значит, милейший Лебрехт?
– Ах, – ответил лейб-егерь чуть лукаво, – ах, ваша милость, я полагаю только, что это решительно ни к чему – вызывать сюда лесничего со всеми его людьми.
– Почему же это – не надо? – разгневанно осведомился князь. – Почему не надо? Мне показалось вдруг, что вы решаетесь мне противоречить? Ведь с каждой секундой опасность возрастает. Тысячу прок… Лебрехт, мигом на коня, к лесничему – собрать людей – ружья зарядить – пусть выступают сию же минуту!
– Они уже, – сказал лейб-егерь, – они ведь уже здесь, ваша милость!
– Как это – почему это? – воскликнул князь, раскрыв рот, дабы его изумление вдоволь надышалось.
– Уже, – продолжал лейб-егерь, – уже, едва рассвело, я побывал у лесничего… Павильон уже осажден, да так старательно, что из него и кошка не выбежит незамеченной, а не то что человек!
