– Простите, – возразила Бенцон, – простите, ваша светлость, но это и впрямь упрек в несколько по крайней мере поспешных действиях, в этом-то вас вполне справедливо можно упрекнуть! Но!.. Узнайте это, ваше высочество! Маэстро Абрагаму было сообщено, что его Кьяра была увезена с вашего согласия. Он ведет себя тихо, внешне кажется исполненным дружелюбия, но разве вы не думаете, ваша светлость, что ненависть и месть зреют в его душе, не думаете ли вы, что он ненавидит того, кто похитил у него то, что он любил более всего на свете? И этому человеку вы склонны доверять, именно ему вы собираетесь открыть свою душу?

– Бенцон, – выдавил князь, причем он отер со лба выступившие на нем капли пота, – Бенцон, вы удивляете меня совершенно неописуемо, хотел бы я сказать! О боже правый! Может ли князь вот так выходить из себя?! Должен, к дьяволу, о боже, я полагаю даже, что я бранюсь, как драгун, здесь, за чаем! Бенцон! Почему вы не сказали мне этого раньше? Ему уже все известно! В рыбачьей хижине, как раз когда я был вне себя из-за недуга принцессы, я открыл ему свою душу. Я говорил об Анджеле, открыл ему все, Бенцон, это ужасно! J’étais un[129] осел! Voilà tout![130]

– И он сказал на это что-нибудь? – напряженно спросила Бенцон.

– Мне почти кажется, – продолжал князь, – мне почти кажется, что маэстро Абрагам сперва начал говорить о нашей прежней attachement[131] и о том, что я мог стать счастливым отцом, вместо чего я теперь всего лишь несчастный отец!

Впрочем, верно и то, что, когда я кончил исповедоваться ему, он, улыбаясь, объявил, что он уже давно все знает и пребывает в надежде, что, быть может, в самое ближайшее время выяснится, где находится Анджела. Тогда развеются кое-какие обманы, исчезнут кое-какие обольщения.

– Так, – проговорила Бенцон, и губы ее дрожали, – так выразился маэстро?

– Sur mon honneur[132], – подтвердил князь, – так сказал он. Тысячу проклятий – простите Бенцон, но я в гневе, если старик вдруг и в самом деле затаил злобу? Бенцон, que faire[133]?

Оба, князь и советница Бенцон, не говоря ни слова, пристально глядели друг на друга. – «Ваша светлость», – прошептал камер-лакей, подавая князю чай. Но князь вскричал: «Bête!»[134] – вдруг вскочил и выбил невольно у лакея из рук поднос вместе с чашкой; все в ужасе засуетились за игорными столами, игра была окончена, князь, через силу овладев собою, с милой улыбкой сказал приветливо «adieu» испуганным картежникам и отправился с княгиней во внутренние покои. Однако на всех физиономиях читалось даже слишком явственно: «Господи, да что же это все значит? Князь не играл, беседовал так продолжительно, так горячо с советницей и впал затем в столь ужасный гнев?!»

Невозможно, чтобы Бенцон могла бы даже отдаленно подозревать, какая сцена ожидает ее дома, в ее жилье, которое находилось в боковой пристройке, расположенной совсем рядом с замком. Едва она переступила порог, навстречу ей бросилась, совершенно вне себя, Юлия и… Но все же наш биограф весьма доволен тем, что на сей раз он в состоянии рассказать о том, что случилось с Юлией во время княжеского чая, много лучше и подробнее, чем о других фактах этой, по крайней мере до сих пор, несколько запутанной и хаотической истории! Итак, нам известно, что Юлии было разрешено раньше всех прочих вернуться домой. Лейб-егерь освещал ей дорогу факелом. Однако едва они отошли всего лишь несколько шагов от замка, как лейб-егерь внезапно остановился как вкопанный и высоко поднял факел. «Что там такое?» – спросила Юлия. «Ах, барышня Юлия, – ответил лейб-егерь, – вы, верно, тоже заметили тень, которая там, перед нами, так быстро прошмыгнула в кусты? Я и сам не знаю, что мне об этом думать, вот уже несколько вечеров подряд здесь околачивается человек, который от всех таится и, должно быть, задумал что-то недоброе. Мы уже подстерегали и преследовали его на все лады, но он ускользает из наших рук, да, он у нас на глазах становится невидим, как призрак или даже как сам нечистый».

Юлия подумала о явлении у окна, выходящего на фронтон павильона, и ощутила, как вся она содрогнулась от жуткого страха. «Скорей, только скорей уйдем отсюда!» – крикнула она егерю, но тот с улыбкой сказал, что милой барышне не следует слишком бояться, ибо, прежде чем что-либо произойдет, привидение должно будет ему, егерю, сперва свернуть шею, а кроме того, очень даже может быть, что этот неведомый призрак, скитающийся тут, в окрестностях замка, такое же существо из крови и плоти, как и все прочие честные люди, и ко всему еще большой трус, который отчаянно боится света!

Юлия отослала свою горничную, которая жаловалась на головную боль и озноб, спать, переоделась на ночь без ее помощи. Теперь, когда она осталась в одиночестве в своей комнате, в душе ее вновь возникло все, что Гедвига говорила ей, будучи в состоянии, которое она, Юлия, была склонна приписать лишь болезненной экзальтации. И все-таки ей было ясно, что эта болезненная экзальтация могла быть вызвана только душевным потрясением.

Девушки чистые и простодушные, как Юлия, в подобного рода случаях очень редко угадывают истину. Потому-то, когда Юлия еще раз вызвала все в памяти своей, подумала только, что Гедвига охвачена сама ужасной страстью, которая пугала и ее, Юлию, ибо предчувствие давно уже таилось в ее душе, потому и решила, что принц Гектор и есть тот человек, коему принцесса принесла себя в жертву. Итак, заключила она далее, пусть – одним небесам известно как – в Гедвиге пробудилась ярость, ее разгневала мысль, что принц охвачен иной любовью, мысль эта терзает принцессу, как ужасное, неутомимо ее преследующее привидение, вот этим, конечно, и вызывается неисцелимое расстройство в ее душе. «Ах, – сказала Юлия, обращаясь к самой себе, – добрая милая Гедвига, пусть только принц возвратится, как скоро ты тогда убедишься в том, что твоя подруга тебе ничем не угрожает!» Но в тот миг, когда Юлия произнесла эти слова, ее осенила мысль, что принц ее любит, эта мысль так четко выступила из сокровеннейших глубин ее души, что она даже испугалась ее силы и живости, – она настолько устрашилась, что почувствовала себя охваченной невыразимым страхом, – ведь и впрямь может быть правдой то, что думает принцесса, и ее гибель становится очевидной. То странное, чуждое впечатление, которое произвел на нее взор принца, все его существо, вновь вспомнилось ей, и прежний ужас вновь заставил ее затрепетать. Ей вспомнилось то мгновение на мосту, когда принц, обнимая ее, кормил лебедя, ей вспомнились все коварные слова, которые он тогда произносил и которые ей, каким бы невинным ни казалось ей все это происшествие тогда, теперь показались исполненными глубочайшего значения. Вспомнилось ей также и роковое сновидение, когда она ощутила себя крепко охваченной железными руками, – и это ведь был принц, который ее держал, когда она, проснувшись затем, увидала в саду капельмейстера, и все представилось ей в ясном свете, и она подумала, что Крейслер защитит ее от принца.

– Нет, – громко воскликнула Юлия, – нет, это не так, это не может быть так, это невозможно! Это сам злой дух ада возбуждает эти греховные сомнения во мне, несчастной! Нет, он не должен одолеть меня.

Вместе с мыслью о принце, о тех исполненных опасности мгновениях, в глубине души Юлии ожило ощущение какой-то угрозы, чувство это пробуждало стыд, который заставлял пылать ее щеки, наполнял ее очи жаркими слезами. К счастью для милой и кроткой Юлии, она была достаточно сильна, чтобы заклясть злого духа, не дать ему места, на которое бы он мог прочно ступить. Здесь следует еще раз заметить, что принц Гектор был красивейшим и любезнейшим человеком из всех, какие представали глазам Юлии, что его искусство нравиться основано было на глубоком знании женщин, и это знание доставило ему в жизни множество счастливых приключений, и что именно юная, наивная, неопытная девушка скорее всего могла бы устрашиться победительной силы его взгляда, всего его существа.