– Юлия, – воскликнула принцесса, внезапно поднявшись и пронзая Юлию пылающим взором, – Юлия, можешь ли ты представлять его себе в объятиях другой, не томясь при этом несказанной мукой?

Юлия вся залилась румянцем, и тоном, по которому можно было понять, сколь глубоко уязвленной она чувствует себя, она возразила:

– Никогда я не представляла его себе в моих объятиях!

– Ах! Ты его не любишь, ты его не любишь! – так резко воскликнула принцесса и вновь опустилась на софу.

– О, – сказала Юлия, – если бы он вернулся! Чисто и безгрешно чувство, которое я питаю к этому дорогому человеку, и, если я его никогда больше не увижу, все равно мысль о нем будет озарять всю мою жизнь, как прекрасная светлая звезда. Но, конечно, он вернется! Ибо как может…

– Никогда, – прервала ее принцесса резким и пронзительным тоном, – никогда он не вернется, не вправе вернуться, ибо, по слухам, он находится в Канцгеймском аббатстве, отрекшись от света, и скоро вступит в орден Святого Бенедикта.

Очи Юлии наполнились светлыми слезами, она молча поднялась и подошла к окну.

– Твоя матушка, – продолжала принцесса, – права, совершенно права. Наше счастье, что он исчез, этот безумец, который, как злой дух, нарушил покой в наших сердцах, безумец, который хотел растерзать в нас наши собственные души. И музыка была тем волшебным средством, которым он очаровал нас. Я предпочла бы не видеть его никогда больше.

Слова принцессы для Юлии были подобны ударам кинжала, она потянулась за шляпой и шалью.

– Ты хочешь покинуть меня, моя нежная подруга? – воскликнула принцесса. – Останься, утешь меня, если ты можешь! Жуткий страх идет по этим залам, по парку! Ибо знай…

С этими словами Гедвига подвела Юлию к окну, указала ей на павильон, в котором жил адъютант принца Гектора, и начала приглушенным тоном:

– Взгляни туда, Юлия, те стены таят гибельную тайну; кастеллан и садовник клянутся, что с тех пор, как принц уехал, никто там не живет, что двери заперты накрепко, и все-таки… О, взгляни только туда, взгляни только туда! Неужели ты не видишь, там у окна?..

И в самом деле, в окне, выходившем на фронтон павильона, Юлия увидела темную фигуру, которая в то же самое мгновение поспешно исчезла.

– Здесь отнюдь не может идти речь, – возразила Юлия, чувствуя, как рука Гедвиги судорожно дрожала в ее руке, – о какой-либо угрожающей тайне или даже о чем-либо, связанном с привидениями, так как очень возможно, что кто-нибудь из слуг пользуется павильоном без спроса. И вообще, павильон ведь можно в одно мгновение обыскать, и таким образом сразу же разъяснилось бы, как это связано с фигурой, которую мы только что видели у окна.

Принцесса в ответ на это стала уверять, что старый, верный кастеллан давно уже сделал это по ее желанию и заверил, что во всем павильоне он не обнаружил ни души.

– Позволь рассказать тебе, – сказала принцесса, – что случилось со мной три ночи тому назад! Ты знаешь, что сон часто бежит от моих глаз и что я тогда встаю и обычно так долго хожу по комнатам, пока мною не овладевает усталость, я предаюсь ей и в самом деле засыпаю. Вот так и вышло, что три ночи тому назад бессонница загнала меня в эту комнату. Внезапно блик света задрожал на стене и проскользнул по ней, я взглянула в окно и увидела четырех человек, из которых один нес потайной фонарь, они исчезли в месте, где расположен павильон, но я не смогла заметить – действительно ли они вошли туда. Вскоре, однако, осветилось именно это окно, и внутри дома туда и сюда заметались тени. Затем снова все стало темно, но по кустам вдруг протянулся ослепительный луч, который непременно должен был исходить из открытых дверей павильона. Сияние приближалось все более, пока наконец из кустов не вышел монах-бенедиктинец, который нес в левой руке факел, а в правой – распятие. За ним следовало четверо, они несли на плечах задрапированные черными тканями носилки. Они успели пройти лишь несколько шагов, как вдруг им преградила дорогу фигура, закутанная в широкий плащ. Они остановились, опустили носилки наземь, человек, преградивший им путь, поднял черные ткани, и стал виден труп. Я чуть было не лишилась чувств и едва успела заметить, что люди вновь подняли носилки и поспешили вслед за монахом на широкий обходный путь, который идет через парк на проезжую дорогу, ведущую к Канцгеймскому аббатству. С этих пор та фигура появляется у окна, и, быть может, это призрак убитого, который повергает меня в ужас.

Юлия была склонна счесть все происшествие, как его рассказывала Гедвига, попросту сновидением или, ежели она, Гедвига, и в самом деле стояла бодрствуя у окна, за обманчивую игру возбужденных чувств. Кем должен был быть тот мертвец, которого при столь таинственных обстоятельствах вынесли из павильона, когда ведь решительно никто не исчез, и кто бы поверил в то, что этот неведомый мертвец еще станет являться как призрак в жилище, из которого его унесли прочь?

Юлия высказала все это принцессе и добавила, что то явление у окна, быть может, основывается на оптическом обмане, возможно также, что оно и является, пожалуй, шуткой старого чародея маэстро Абрагама, ибо он ведь нередко услаждает себя подобного рода забавами и, быть может, населил пустой павильон призрачными обитателями.

– Как, – сказала, нежно улыбаясь, принцесса, которая вновь вполне овладела собой, – как все же сразу у нас готово объяснение, когда происходит нечто чудесное, сверхъестественное! Что касается мертвеца, то ты позабыла то, что произошло в парке, прежде чем Крейслер покинул нас.

– Бога ради! – воскликнула Юлия. – Ужели и впрямь было совершено ужасное деяние? Кто? Кем оно было совершено?

– Ты знаешь, девочка, – продолжала Гедвига, – что Крейслер жив. Но также жив и тот, кто влюблен в тебя, – не гляди на меня с таким испугом! Разве ты не предчувствовала ничего, неужели это я должна высказать тебе то, что, будучи далее скрыто, могло бы погубить тебя? Принц Гектор любит тебя, тебя, Юлия, со всей дикой страстью, которая свойственна его нации. Я была и есть его невеста, однако ты, Юлия, – его возлюбленная! – Последние слова принцесса произнесла с особой явственностью, не придавая им, однако, того своеобразного оттенка, который свойственен чувству внутренней уязвленности.

– О Всевышний! – громко воскликнула Юлия, и слезы брызнули у нее из глаз. – Гедвига, ужели ты хочешь растерзать мое сердце? Что за мрачный дух вещает твоими устами? Нет, нет, охотно вытерплю я все, что ты, побуждаемая злыми сновидениями, которые помутили твой дух, хочешь выместить на мне, несчастной, но как же мне поверить в истинность этих пагубных фантомов?! Гедвига, одумайся, ты ведь теперь больше не невеста того ужасного человека, который явился нам как сама погибель! Никогда больше он не вернется, ты никогда не будешь принадлежать ему!

– И все же, – возразила принцесса, – все же! Возьми себя в руки, девочка! Только тогда, когда церковь свяжет меня с принцем, исчезнет, пожалуй, то чудовищное смятение, которое делает меня несчастной. Тебя спасет чудесная небесная судьба. Мы расстанемся, я последую за своим супругом, ты останешься здесь! – Принцесса смолкла от внутреннего волнения, и Юлия была не в силах вымолвить ни слова, обе они, молча, заливаясь слезами, бросились друг другу в объятья.

Доложили, что чай подан. Юлия была возбужденней, чем, пожалуй, допускала ее сдержанная, мирная натура. Ей казалось невозможным оставаться в обществе, и мать охотно разрешила ей пойти домой, так как принцессе также нужен был покой.

Фрейлейн Нанетта в ответ на вопросы княгини заверила, что принцесса в послеобеденное время и вечером чувствовала себя очень хорошо, но пожелала остаться наедине с Юлией. Насколько она смогла заметить из соседней комнаты, обе они, принцесса и Юлия, рассказывали друг другу всяческие истории, а также играли комедию, то смеясь, то плача.

– Милые девушки, – тихо проговорил гофмаршал.

– Очаровательная принцесса и милая девушка! – поправил его князь, глядя на гофмаршала в упор.