Но тут, однако, на физиономии Крейслера вновь обозначилась та престранная игра мышц, возвещающая, что душою капельмейстера сызнова овладел дух иронии.

– Хо-хо, – проговорил он, – хо-хо! Ваше высокопреподобие не правы, о да, совершенно не правы. Ваше высокопреподобие, вы явно заблуждаетесь относительно моей персоны, вас вводит в заблуждение платье, которое я надел, чтобы en masque[117] в течение известного времени подтрунивать над людьми, оставаясь неузнанным, запечатлевать их имена у них же на ладонях, чтобы они знали, кто они, собственно, такие! И разве я не самый подходящий человек для подобного рода предприятия? Ведь я еще мужчина в соку, довольно-таки приятной наружности, высокообразованный и порядочный? И разве я не могу, предварительно пройдясь щеткой по прекраснейшему черному фраку, затем облачиться в него – что же касается белья, то разодеться в шелк – и дерзко обратиться к первой попавшейся румяной профессорской дочке, к любой синеокой или кареглазой дочке надворного советника, и, со всей слащавостью amoroso[118] в жестах, выражении лица и тоне, без всяких экивоков, вопросить: «Прекраснейшая, не угодно ли вам будет отдать мне свою ручку и всю вашу драгоценную особу в придачу?» И профессорская дочка всенепременно потупит глазки и совсем-совсем тихо прошепчет: «Поговорите с моим папа́!» – или дочка надворного советника, пожалуй, даже метнет в мою сторону преисполненный мечтательности взгляд и затем признается, как уже с давних пор она в тиши заметила необыкновенное чувство, которое я только теперь решился выразить, а мимоходом потолкует со мной и о кружевах на подвенечном платье. И – о боже! – соответствующие господа папеньки, с какой превеликой охотой расстанутся они вслед за этим со своими ненаглядными дочками, откликаясь на предложение такой необыкновенно респектабельной личности, как экс-капельмейстер великого герцога! – Но я мог бы также переместиться в гораздо более возвышенные области, в, так сказать, романтические эмпиреи, и устроить там нечто вроде идиллии и предложить свои руку и сердце смазливой дочке арендатора как раз в тот самый момент, когда она готовит козий сыр, или же, уподобясь нотариусу Пистофолусу, сбегать на мельницу и там отыскать свой предмет, свою богиню в идеальных облаках всепроникающей мучной пыли! Ужели было бы отвергнуто верное и благородное сердце, которое ничего не хочет, ничего не требует, кроме разве что бракосочетания, бракосочетания, бракосочетания?! Неужели мне может не повезти в любви? Вы, ваше высокопреподобие, не принимаете в расчет, что, собственно, именно я, и никто другой, как раз необычайно пригоден и как будто бы специально создан для того, чтобы именно в любви быть совершенно ужасающим образом счастливым, ведь я и есть тот самый человек, чья примитивная тема звучит лишь так, и только так: «Коль я по нраву твоему, то в жены я тебя возьму!» Ну а последующие вариации этой темы, пройдя через неизбежное свадебное allegro brillante, затем уже в законном браке получают дальнейшее развитие! Далее – вы, ваше высокопреподобие, не знаете, что я уже с незапамятных времен серьезно подумываю о том, чтобы вступить в брак, обвенчаться, стало быть, с кем-нибудь. Впрочем, когда я был еще совсем молодым человеком, еще малообразованным и не вполне воспитанным, а именно – семи лет отроду, некая тридцатитрехлетняя барышня, которую я избрал себе в невесты, обещала мне не только устно, но даже и пожатием руки, что она никого другого не возьмет себе в мужья, кроме меня; я и сам ума не приложу, не знаю, не ведаю, отчего все это впоследствии расстроилось?! Заметьте только, ваше высокопреподобие, что счастье в любви улыбалось мне с ребяческих лет, так сказать от младых ногтей, и вот теперь: скорее мне шелковые чулки – скорее туфли, чтобы я со всех своих жениховских ног кинулся очертя голову за той, которая уже протягивает изящнейший девичий пальчик, дабы на него немедленно было мною надето массивное обручальное кольцо. И если бы добропорядочному бенедиктинцу приличествовало увеселять себя заячьими прыжками, я тут же на месте, перед вашими высокопреподобными очами, сплясал бы матлот, или гавот, или даже лихой галоп, проявляя чистейшую радость, которая всецело овладевает мной, когда я только подумаю о невесте и о бракосочетании! Ха-ха! – что касается любовного счастья и женитьбы, тут я вполне к месту! Мне очень хотелось бы, чтобы ваше высокопреподобие уразумели сие обстоятельство.

– Я не хотел, – возразил аббат, когда Крейслер наконец перевел дух, – прерывать ваши странные шутливые разглагольствования, господин капельмейстер, лишь доказывающие то, о чем я вам уже говорил. Я прекрасно ощущаю также жало, которое должно было уязвить меня, но нет, не уязвило! Я счастлив, что никогда не верил в ту химерическую любовь, которая бестелесно витает в неких заоблачных сферах и которой никак не положено иметь ничего общего с человеческими потребностями… Как это возможно, что вы при таком болезненном напряжении духа… Но хватит об этом! Самое время теперь поближе рассмотреть опасность, которая нависла над вами. Разве вы не слышали во время вашего пребывания в Зигхартсхофе о судьбе этого несчастного живописца, этого бедняги – Леонгарда Эттлингера?

Крейслер затрепетал от ужаса, когда аббат произнес это имя. С лица его исчез всякий след горькой иронии, которая до того владела им, и он глухо спросил:

– Эттлингер? Эттлингер? Что мне до него? У меня с ним нет ничего общего! Я никогда не был с ним знаком, это было всего лишь игрой разгоряченной фантазии, когда мне однажды почудилось, будто он обращается ко мне, говорит со мной из глубины вод!

– Успокойся, – мягко и кротко проговорил аббат, сжимая руку Крейслера, – успокойся, сын мой Иоганнес! Ничего общего не имеешь ты с тем несчастным, которого заблуждение страсти, сделавшейся слишком могущественной, повергло в глубочайшую, погибельную пропасть. Но пусть его ужасающая судьба послужит тебе предостерегающим примером. Сын мой Иоганнес! Ты находишься на еще более скользком пути, чем тот несчастный, а посему – беги, беги! – спасайся бегством! Гедвига! Иоганнес! Злая греза опутала принцессу узами, и путы эти кажутся неразрывными и останутся ими, ежели только некий вольный дух не разрешит их! Ну а ты?

Тысячи помыслов пронеслись в голове Крейслера при этих словах аббата. Он убедился в том, что аббату отлично известны не только все события и обстоятельства зигхартсхофского княжеского дома, но также известно и все то, что там случилось во время его, Крейслера, пребывания. Ему стало ясно, что болезненная впечатлительность принцессы могла давать повод для опасений, что его приближение угрожает опасностью, о которой он вовсе не думал; но кто же другой мог питать такие опасения, кто другой мог питать их и потому желать, чтобы он, Крейслер, совсем сошел со сцены, если не советница Бенцон?! Именно советница Бенцон должна была быть как-то связана с аббатом Хризостомом, должна была знать о его, Крейслера, пребывании в аббатстве, и, таким образом, она была своего рода приводной пружиной всех начинаний высокопреподобного господина аббата. Живо вспомнились ему все те мгновения, когда принцесса действительно казалась как будто бы обуреваемой некоей созревшей в ее душе страстью; но он и сам не знал, почему при одной только мысли, что он сам мог быть предметом этой страсти, его охватывало нечто напоминавшее страх перед призраками. Ему казалось, как будто какая-то посторонняя духовная сила стремится могущественно вторгнуться в святая святых его души и похитить у него свободу мысли. Принцесса Гедвига возникла внезапно перед ним, она взирала на него тем странным недвижным взглядом, который был ей свойственен, но в это самое мгновение как бы пульсирующий удар пронзил его нервы и сердце, как тогда, когда он впервые прикоснулся к руке принцессы Гедвиги. Но только теперь у него не было того жуткого страха, он ощутил, как электрическое тепло благодетельно проникло в его душу, и проговорил тихо, как во сне: «Маленькая, плутовская Raja torpedo, ты уже снова дразнишь меня – и знаешь ведь, что не сможешь уязвлять меня безнаказанно, ежели я из одной только чистой любви к тебе оказался монахом-бенедиктинцем?»