Пепельного цвета хирургесса осведомилась, не следует ли ей оказать и мне услугу своим домашним средством, учитывая, что я тоже ранен. Я, однако, отклонил это предложение, хотя ухо и лапа причиняли мне сильную боль, и отправился домой, преисполненный блаженства, ибо победа была достигнута мною и я отомстил за похищение Мисмис и за побои, которым подвергся некогда от лап Пестрого.

Вот для тебя, о юноша-кот, я и излагаю по зрелому размышлению историю моего первого единоборства, первого моего поединка – так подробно и обстоятельно, да к тому же еще и в письменной форме. Помимо того что эта замечательная история должна тебе многое пояснить и научить тому, что есть дело чести, ты сможешь извлечь из нее также и кое-какую чрезвычайно полезную и житейски важную мораль. Например, то, что мужества и храбрости как таковых бывает совершенно недостаточно для успешной борьбы против всяческих финтов, уловок и уверток и что поэтому следует внимательнейшим образом изучить все таковые уловки коварного противника, чтобы тебя не швырнули наземь, а чтобы ты удержался на ногах и оказался, словом, на высоте. «Chi non se ajuta, se nega»[111], – говорит Бригелла в «Счастливых нищих» Гоцци, и старикан этот прав, совершенно прав. Учти это, юноша-кот. И никоим образом не презирай уловок, ибо в них, как в богатейших копях, сокрыта истинная и доподлинная житейская мудрость.

Спустившись с крыши, я нашел двери квартиры маэстро запертыми на замок и поэтому вынужден был удовольствоваться в качестве ночного ложа соломенной подстилкой, лежащей перед дверьми. Раны мои были тяжелы, я потерял много крови, поэтому я и впрямь как бы впал в бессознательное состояние. И вдруг я ощутил, что кто-то мягко и нежно взял меня на руки и куда-то уносит. Это был мой добрый маэстро, который (я, должно быть, сам того не ведая, немножечко повизгивал) услышал, что я нахожусь за дверью, отпер ее и заметил мои раны. «Бедный мой Мурр, – воскликнул он, – что они с тобой сделали? Тебя здорово искусали – ну, надеюсь, ты тоже не дал спуску своим противникам!» – «Ах, маэстро, – подумалось мне, – ах, если бы ты только знал!» И вновь подумав о достойно одержанной победе и о чести, каковую я стяжал в открытом бою, я почувствовал себя гордым и окрыленным. Добрый маэстро уложил меня на мое ложе, вынул из шкафа маленькую жестянку, в которой находилась мазь, приготовил два пластыря и наложил мне их на ухо и на лапу. Спокойно и терпеливо я дал совершиться всему, что он со мной проделывал, и издал только коротенькое и тихонькое «мррр!», когда первая повязка причинила мне некоторую боль. «Ты, – проговорил маэстро, – умный кот, мой Мурр! Ты по достоинству оцениваешь благие намерения твоего хозяина, в отличие от некоторых вечно вопящих и рычащих шалунов и сорванцов из числа твоих сородичей. Держись только спокойно, и когда придет время зализывать рану на лапе до полного исцеления, ты и сам сумеешь снять повязку. Что же касается до раненого уха, то ты, бедняга, едва ли сможешь что-нибудь сделать сам, придется тебе уж потерпеть пластырь».

Я обещал моему маэстро именно так и поступать и в знак того, что я доволен его помощью мне и благодарен ему за нее, протянул ему мою здоровую лапу, которую он, как обычно, взял и тихо потряс, ни в малейшей степени не нажимая на нее и ее не сдавливая. Маэстро отлично знал, как следует обходиться с образованными котами.

Вскоре я ощутил благодетельное действие пластыря и был рад, что я не воспользовался пресловутым домашним средством пепельной малютки-целительницы. Муций, навестивший меня, нашел меня веселым и окрепшим. Вскоре я оказался в состоянии сходить с ним на буршескую пирушку. Можно себе представить, с каким неописуемым ликованием я был принят там. Отныне все полюбили меня вдвойне! Я стал жить полной жизнью бурша, нисколько не огорчаясь тем, что при этом лишился лучших волос своей шкуры. Но разве есть в нашей земной юдоли счастье, которое по праву можно было бы назвать длительным? Разве при каждой радости, которую мы вкушаем, нас не подкарауливает уже тот…

(Мак. л.)…высокий и крутой холм, который, если бы его окружала равнинная местность, непременно сочли бы горой. Широкая, удобная дорога, окаймленная душистыми кустами, вела вверх; по обеим сторонам ее, чуть ли не на каждом шагу, располагались каменные скамьи и беседки, доказательства гостеприимной заботы о странствующем пилигриме. Лишь дойдя доверху, можно было заметить и оценить монументальность и великолепие здания, которое издали можно было принять лишь за одиноко стоящую церковь. Гербы, епископская митра, посох и крест, вытесанные из камня над воротами, свидетельствовали о том, что некогда здесь была резиденция епископа, и надпись: «Benedictus, qui venit in nomine Domini»[112] – приглашала набожных гостей войти в эти врата. Но каждый, кто входил, быть может, невольно оставался стоять как вкопанный, изумленный и пораженный обликом самой церкви, которая с ее великолепным, в стиле Палладио, сооруженным фасадом и двумя высокими воздушными колокольнями возвышалась посредине как главное здание, к которому с обеих сторон примыкали боковые крылья. В главном здании находились еще покои аббата, в боковых же пристройках – кельи монахов, трапезная, прочие залы для собраний, а также комнаты для приема останавливающихся в обители паломников. Неподалеку от монастыря находились хозяйственные постройки, усадьба, дом старосты; несколько ниже в долине пестрела хорошенькая деревушка Канцгейм, пышным венком оплетая холм вместе с аббатством.

Эта долина простиралась и далее, вплоть до подножья дальних гор. Бесчисленные стада паслись на лугах, прорезанных ясными, как зеркало, ручьями, поселяне весело шли из деревень, разбросанных там и сям, по межам среди богатых хлебородных нив; ликующее пение птиц оглашало дивные заросли; страстные манящие звуки охотничьих рогов звали сюда, на простор, из дальней темной чащи; тяжело нагруженные челны, окрыленные белыми парусами, скользили по широкой реке, струящей свои воды в долине; мгновенно проносились они, и до слуха долетали радостные крики корабельщиков. Везде чувствовалась роскошная полнота жизни, щедрые дары благодетельной природы, везде оживленная, бодрая, вечно кипящая, вечно текущая жизнь. Вид на эту будто смеющуюся местность, вид с холма – из окон аббатства – возвышал душу и в то же время вселял в нее чувство собственного достоинства.

Если даже и возможно было, невзирая на благородное, грандиозно задуманное расположение, упрекнуть внутреннее убранство храма, изобиловавшее пестрой позолоченной резьбой, деревянными скульптурами и чрезмерно выписанными картинами, – итак, если бы и можно было упрекнуть это убранство в перегруженности, в некоторой монастырской безвкусице, то тем более бросалась в глаза чистота стиля, в котором были возведены и украшены покои аббата. С хоров церкви можно было попасть непосредственно в просторную залу, которая служила для собраний духовных лиц, а также и для хранения музыкальных инструментов, нот и прочих принадлежностей. Из этой залы длинный коридор, по сторонам которого тянулись ионические колоннады, вел в покои аббата. Шелковые шпалеры, изысканные полотна лучших мастеров различных школ, бюсты, статуи Отцов Церкви, ковры, изящно выложенные паркеты, драгоценная утварь – все здесь свидетельствовало о богатстве, впрочем, канцгеймская обитель и впрямь не прозябала в нищете.

Однако богатство, которое явно господствовало здесь во всем целом, не было тем показным, тем внешним блеском, который ослепляет взор без того, чтобы умиротворять его, тем внешним блеском, который возбуждает изумление, а не благоговение. Все было помещено на то место, куда его и следовало поместить, ничто не пыталось кичливо привлечь внимание только к себе и развеять впечатление от других, и при зрелище всего этого великолепия думалось не о драгоценности того или иного украшения, а ощущалось приятное и уютное воздействие всего этого великолепия в целом. Именно уместное, именно надлежащее в украшении и расположении вызывало это приятное чувство, и именно это воистину решающее ощущение уместного и надлежащего, пожалуй, и было тем, что обычно принято называть хорошим вкусом. Удобство и уют этих покоев аббата граничили с роскошью, отнюдь не становясь роскошью на самом деле, почему и не было никакого сомнения в том, что именно сам священник для себя все это устроил, достал и повелел расположить должным образом. Аббат Хризостом, когда он несколько лет тому назад прибыл в Канцгейм, обставил себе жилье по своему вкусу в таком виде, в каком оно находится и сейчас, и весь его характер, весь его образ жизни живо проявлялся во всем этом – в обстановке и в характере мебели, все это можно было уразуметь, еще не видя самого аббата и не успев убедиться в высоких качествах его ума и сердца. Ему не было пятидесяти, он был высок, хорошо сложен, выражение ума и живости на красивом, мужественном лице, приятность и достоинства во всем поведении, – одним словом, канцгеймский аббат вселял в душу каждого, кто к нему приближался, почтение и даже благоговение, каких, впрочем, и требовал его высокий сан. Ревностный борец за дело церкви, неутомимый защитник прав своего ордена, своего монастыря, он все же производил впечатление человека уступчивого и терпимого. Но именно эта кажущаяся сговорчивость и была его оружием, которым он отлично владел и посредством которого умел побеждать любое сопротивление со стороны сильных мира сего. Быть может, кто и догадывался, что за простыми и даже душевными словами, которые, как казалось, порождены простодушием и сердечностью, скрывается монашеское лукавство, но явно заметна была только опытность и ловкость выдающегося ума, проникающего в тончайшие хитросплетения церковных дел и обстоятельств. Аббат был питомцем и воспитанником римской Конгрегации пропаганды. Сам отнюдь не склонный отказываться от радостей жизни, поскольку они уживаются с духовными нравами, обычаями и порядками, он предоставил своим многочисленным подчиненным всю свободу, которую они только могли требовать, учитывая их принадлежность к духовному сословию. Так и получилось, что в то время как некоторые из них, преданные тем или иным наукам, штудировали их в своих уединенных кельях, другие весело разгуливали в парке аббатства, увеселяя друг друга забавными россказнями; в то время как одни, склонные к благоговейным мечтаниям и молениям, проводили свое время в молитве и посте, другие лакомились, теша утробу свою, за богато накрытым общим столом, и их религиозные упражнения ограничивались теми, которые требуются монастырским уставом; в то время как одни не желали покидать аббатства, другие отправлялись из него в дальние странствия и даже, случалось, когда наступала такая пора, сменяли длинные священнические одеяния на короткую охотничью куртку и – отважные охотники! – исхаживали всю округу в поисках добычи. Впрочем, хотя склонности братьев были весьма разнообразны и каждому из них было дозволено следовать оным склонностям, как каждому из них того хотелось, все же в одном они все сходились – всех их объединяла восторженная любовь к музыке. Почти каждый из них был образованным музыкантом, причем среди них встречались и виртуозы, которые сделали бы честь лучшей княжеской капелле. Богатое собрание нот, роскошный выбор великолепнейших инструментов давал каждому возможность заниматься искусством так, как ему того хотелось, и частые исполнения изысканнейших творений позволяли каждому развивать свои музыкальные дарования.