Солнце ярко светило в окна комнаты моего маэстро, когда я очнулся от этого бреда, от этой борьбы между сном и бодрствованием, в самом деле пробудился и вновь обрел ясное сознание. Но что за сознание, что за пробуждение! О юноша-кот, ты, который читаешь это, навостри уши и вчитывайся внимательно, дабы мораль не ускользнула от твоего разумения! Прими близко к сердцу то, что я говорю о состоянии, неизъяснимую безутешность коего я лишь бледными красками решаюсь тебе живописать. Прими это состояние, я повторяю, близко к сердцу и сам будь по возможности осторожен – старайся беречься, когда ты впервые в обществе котов-буршей отведаешь кошачьего пунша! Пей умеренно, а ежели этого не захотят терпеть твои коллеги, сошлись на меня и на мой опыт: да будет кот Мурр твоим авторитетом в этом деле, ибо каждый, как я надеюсь, признает этот авторитет и станет с ним считаться!
Итак, за дело! Прежде всего – что касается моего физического состояния, то я чувствовал себя не только слабым и жалким, но что причиняло мне совершенно особые мучения, это были дерзкие и ненормальные притязания желудка, каковые именно из-за своей ненормальности не могли осуществиться и лишь обуславливали бесполезный шум во внутренностях, которые в непрекращающемся напряжении и невозможности осуществления – дрожали и трепетали. Это было неисцелимое состояние!
Но, пожалуй, еще ощутительней была психическая аффектация. Вместе с горьким раскаянием и сокрушением из-за вчерашних событий, хотя я, собственно, отнюдь не мог счесть их достойными порицания, в мою душу вселилось пагубное безразличие ко всем земным благам, ко всем дарам природы, мудрости, разуму, остроумию и т. д. Величайшие философы, талантливейшие поэты казались мне нисколько не выше, чем жалкие тряпичные куклы, так называемые дергунчики, и – что было всего ужасней – на меня самого распространялось это пренебрежение, и мне начинало казаться, что и сам я есть не что иное, как самый обыкновенный кот! Трудно придумать более унизительное и никчемное состояние. Мысль, что мною овладело глубочайшее уныние, что вся земля наша вообще – сплошная юдоль скорбей, унижала меня и причиняла мне невообразимую боль. Я зажмурился и заплакал в три ручья!
– Ты возносился в грезах, Мурр, и вот теперь на душе у тебя отвратно и мизерабельно? Да, да, так оно и обстоит на самом деле! Ну, да ты проспись только, старина, и все тогда представится тебе в лучшем свете! – так воскликнул, обращаясь ко мне, мой маэстро, когда я отказался от завтрака и издал несколько чрезвычайно болезненных звуков. Маэстро – о господи, он не знал, не ведал, он не мог понять моих страданий! – он не представлял себе, какое воздействие оказывает компания буршей и кошачий пунш на душу нежную и необыкновенно чувствительную!
Думается мне, что был уже полдень, но я еще не поднимался с ложа своего, как вдруг, внезапно – одному небу известно, как он сумел прокрасться ко мне, – передо мной возник брат мой Муций. Я пожаловался ему на мое злополучное состояние, но, вместо того чтобы, как я ожидал, высказать мне учтивое соболезнование и утешить меня, брат мой захохотал во все горло и воскликнул: «Хо-хо, брат Мурр, да ведь все это есть не что иное, как кризис, как переход от недостойного филистерского отрочества к достойному великолепному буршескому состоянию, – вот из-за этого-то кризиса ты и решил, что болен и вообще находишься в самом что ни на есть жалком виде! Ты попросту еще не привык к благородным нашим студенческим попойкам! Но сделай мне одолжение, милый, придержи язык за зубами и даже самому твоему маэстро не жалуйся на твои муки! Наше племя и без того уже пользуется достаточно скверной репутацией из-за этого мнимого недуга, и злоречивый человек дал ему название, явно позорящее нас, – название это мне отнюдь не хочется сейчас повторять! Но соберись с духом, возьми себя в лапы – давай пойдем прогуляемся, свежий воздух тебе не повредит, но прежде всего тебе следует опохмелиться. Пойдем, душа моя, наконец-то ты узнаешь на деле, что это такое».
Брат Муций, с тех пор как исторг меня из трясины филистерства, властвовал надо мной непререкаемо: я должен был делать то, что он хотел. Поэтому я не без труда поднялся с моего ложа, потянулся, насколько это можно было сделать с моими еще скованными дремой конечностями, и последовал за верным собратом на крышу. Мы несколько раз прогулялись взад-вперед, и мне и в самом деле стало чуть легче на душе, свежее, что ли?! Засим брат Муций повел меня за трубу, и здесь мне пришлось, хотя я поначалу и противился этому, опрокинуть две-три стопки чистейшего сельдяного рассола. О, чудесней чудесного было магическое действие этого средства! Что мне еще сказать? Ненормальные позывы желудка умолкли, прекратилось бурчание в животе, нервная система успокоилась, жизнь вновь предстала передо мной в прекрасном свете, я вновь оценил земные блага, науку, мудрость, разум, остроумие и все прочее.
Я снова был возвращен самому себе, я снова стал великолепным, в высшей степени замечательным котом Мурром! О природа, природа! Неужели это возможно, что несколько капель, которые легкомысленный кот поглощает в неукротимости своего свободного произвола, способны поднять мятеж против тебя, против того благодетельного начала, которое ты с материнской любовью вселила в его грудь и согласно которому он должен быть убежден, что этот мир со всеми его радостями, каковыми являются жареная рыба, куриные косточки, молочная каша и так далее, является лучшим из миров – и что он сам является самым лучшим существом в этом мире, поскольку сии радости сотворены лишь для него и ради него? Но кот, склонный к философии, познает это, и в этом-то и есть глубочайшая мудрость, а то безутешное и чудовищное чувство горя и жалости к самому себе есть лишь противовес, с помощью которого вызываются необходимые реакции для продолжения деятельности в условиях бытия; таким образом, это последнее состояние (т. е. жалкое похмелье) находит себе обоснование в известных помыслах вселенной. Опохмеляйтесь же, юноши-коты! И утешайте себя потом этим философски-эмпирическим рассуждением вашего ученого и проницательного собрата.
Достаточно сказать, что я с этих пор стал в течение некоторого времени вести бодрое и радостное буршеское существование, слоняясь по крышам нашего околотка в компании с Муцием и другими честнейшими и простодушными верными парнями, белыми, рыжими и пестрыми. И вот теперь я подхожу к одному чрезвычайно важному событию моей жизни, событию, которое не осталось без последствий.
А именно, когда я однажды, едва настала ночь, в мерцании ясного месяца намеревался отправиться с братом Муцием на попойку, которую устраивали бурши, мне повстречался тот самый черно-серо-желтый предатель, который похитил у меня мою Мисмис. Очень могло случиться, что я при виде ненавистного соперника, в битве с которым к тому же еще позорным образом вынужден был признать себя побежденным, – итак, очень возможно, что я при его виде пришел в известное замешательство. А он тем временем прошел прямо передо мной, даже не поклонившись, и, естественно, я мог подумать, что он попросту издевательски смеется надо мной, сознавая свое превосходство. Я подумал об утраченной Мисмис, о полученных мною побоях, и кровь закипела у меня в жилах! Муций заметил мое волнение, и когда я ему сообщил о том, что я думал при этом (о чем уже сказано выше), он молвил: «Ты прав, брат Мурр. Этот парень состроил такую кривую рожу и выступал при этом так дерзко, что, кажется, в конце концов он и в самом деле хотел тебя задеть. Ну да это мы вскоре узнаем. Если я не ошибаюсь, этот пестрый филистер завел тут поблизости новую любовную интрижку, он каждый вечер шляется по этой крыше. Подожди немного, очень может быть, что этот хлыщ вскоре вернется, и тут-то все прочее вскорости и разъяснится».
И в самом деле, спустя недолгое время вновь вернулся упрямый пестрый кот, уже издали меряя меня презрительным взглядом. Я храбро и дерзко преградил ему путь, мы прошли друг мимо друга так близко, что наши хвосты чуть было не сцепились. Тотчас же я остановился как вкопанный, обернулся и твердым голосом сказал: «Мяу!» Он также остановился, обернулся и упрямо возразил: «Мяу!» – Затем каждый пошел своей дорогой.
