Что же касается вина, то оно вполне достойно того, чтобы оросить глотку любого беглого капельмейстера. Это самый настоящий, доподлинный боксбёйтель, carissime[98] Иоганнес, настоящий боксбёйтель из монастыря Святого Иоанна в Вюрцбурге, боксбёйтель, который мы, недостойные слуги Господа, получаем всегда самого высшего качества. Ergo bibamus!“

С этими словами он наполнил кубок до краев и протянул его мне. Я не заставил себя упрашивать, я пил и ел, как человек, который чрезвычайно нуждается в подобного рода подкреплении.

Отец Гиларий выбрал прелестнейшее местечко для утренней трапезы. Это была густая березовая рощица, отбрасывающая тень на усеянный цветами дерн и хрустально чистый ручеек, который, журча, прыгал по выступающим камням, умножая живительную прохладу. Уединенная таинственность этого уголка наполнила меня приятностью и покоем, и в то время как отец Гиларий рассказывал мне обо всем, что произошло в аббатстве с давних пор, причем он не забыл вставлять в свою речь привычные свои побасенки и прибаутки и свою мудрую кухонную латынь, я внимал голосам леса, голосам вод, которые что-то говорили моему сердцу, обращаясь ко мне с утешительными мелодиями.

Отец Гиларий, видимо, приписал мое молчание горестным заботам, которые причиняло мне случившееся со мной происшествие.

„Мужайтесь, мужайтесь, – начал он, протягивая мне вновь наполненный кубок, – мужайтесь, не теряйте отваги, капельмейстер! Вы пролили кровь, бесспорно, это так, и проливать кровь – это грех, но distinguendum est inter et inter…[99] Всякому человеку своя жизнь дороже всего на свете, ведь живет-то он только раз. Вы защищали вашу жизнь, а это ни в коей мере не возбраняется правилами церкви, напротив, это признается достойным основанием для обороны, и ни наш достопочтенный господин аббат, и никакой другой слуга Господа не откажет вам в отпущении грехов, ежели даже вы неожиданно пронзили чьи-либо сиятельные потроха. Ergo bibamus! Vir sapiens non te abherrebit, domine![100]

Но, дражайший Крейслер, если вы возвратитесь в Зигхартсвейлер, то у вас начнут самым мерзким образом допытываться насчет cur, quomodo, quando, ubi[101], и если вы захотите уличить принца в смертоубийственном нападении, то поверят ли вам, вот в чем вопрос? Ibi jacet lepus in pipere![102] Но взгляните, капельмейстер, как все-таки bibendum quid, – он опустошил полный кубок, затем продолжал: – Да, вот видите, капельмейстер, добрый совет приходит вместе с боксбёйтелем! Узнайте, что я как раз должен был отправиться в обитель Всех Святых, дабы оттуда доставить тамошнего регента к предстоящим торжествам. Я уже дважды или трижды рылся во всех ящиках, все это жалкое отчаянное старье, а что касается музыки, которую вы сочинили во время вашего пребывания в аббатстве, о да, музыка эта вполне прекрасная и новая, но не обижайтесь на меня, капельмейстер, не поймите меня превратно, она сочинена на столь странный манер, что нечего и думать, чтобы хоть на миг оторваться от партитуры. Если хоть на минуточку взглянешь искоса за решетку, засмотришься на ту или другую смазливую девицу, там внизу, в нефе, – и уже промахнулся, все погибло и пошло прахом или еще чего в таком же роде, – и ты уже отбиваешь фальшивый такт и все летит к чертям – бумм! И ты уже лежишь – и уже ди-ди-дидель-дидель! – брат Иаков жмет на клавиши органа! – ab patibulum cum illis![103] Я мог бы, следовательно, – но bibamus!“

После того как мы оба выпили, поток речи устремился, следовательно, дальше: „Desunt[104] те, которых здесь нет, а тех, которых здесь нет, нельзя и допрашивать, вот поэтому я и полагаю, что вам следовало бы тотчас же отправиться со мною назад, в аббатство, до которого, ежели идти напрямик, отсюда не более двух часов ходу. В аббатстве вы будете избавлены от всех преследований contra hostium insidias[105], я доставлю вас туда как музыку, воплощенную в образе человеческом, и вы останетесь там, пока это будет вам нравиться или же до тех пор, пока вы сочтете это нужным. Господин аббат обеспечит вас всем необходимым. Вы облачитесь в тончайшее белье, а поверх него наденете рясу бенедиктинца, которая будет вам очень к лицу. Но для того чтобы вы дорогою не выглядели, как избитый до крови с картинки о добром самаритянине, нахлобучьте-ка мою дорожную шляпу, а я натяну на свою плешь капюшон. – Bibendum quid[106], драгоценнейший!“

Затем он еще раз опорожнил кубок, сполоснул его в лесном ручейке, журчавшем совсем рядом, засунул все свое добро в дорожный мешок, надвинул мне на лоб шляпу и превесело воскликнул: „Милейший капельмейстер, теперь мы вправе идти медленно, неспешно перебирая ногами, и доберемся до места как раз тогда, когда они зазвонят «Ad conventum conventuales»[107], т. е. когда достопочтенный аббат будет садиться за стол“.

Естественно, я подумал, милый маэстро, что мне решительно нечего возразить против предложения развеселого отца Гилария, напротив, что было бы как раз очень кстати отправиться в место, которое для меня во многих отношениях могло бы оказаться безопасным и надежным убежищем. Мы спокойно шагали вперед, беседуя на всяческие темы, и попали в аббатство, как и хотелось отцу Гиларию, именно тогда, когда раздался звон к трапезе.

Дабы сразу предупредить все расспросы, отец Гиларий сказал аббату, будто, случайно узнав, что я нахожусь в Зигхартсвейлере, он предпочел вместо музыки из монастыря Всех Святых доставить самого композитора, ибо он заключает в себе целый неисчерпаемый музыкальный склад.

Аббат Хризостом (мне кажется, я уже много рассказывал вам о нем) принял меня с тем спокойным радушием, которое свойственно лишь людям воистину доброго характера, похвалил и одобрил решение отца Гилария.

Ну вот, взгляни на меня только, маэстро Абрагам, как я, преображенный в довольно-таки сносного монаха-бенедиктинца, восседаю в высоком просторном покое в главном здании аббатства – и усердно и старательно сочиняю и отделываю всяческие гимны и вечерни, а между делом записываю музыкальные идеи, дабы использовать их в торжественной литургии, взгляните, как собираются поющие и играющие братья, как собираются весело мальчики-певчие, как я старательно провожу репетиции, как я из-за решетки дирижирую хором! И впрямь, увы, таким погребенным чувствую себя я в своем одиночестве, что я мог бы сравнить себя разве что с Тартини, который, страшась мести кардинала Корнаро, укрылся в монастыре миноритов в Ассизи, где его наконец многие годы спустя обнаружил некий падуанец, который находился в церкви и увидел исчезнувшего друга на хорах, когда порыв ветра на несколько мгновений приподнял занавес, скрывающий оркестр от глаз прихожан. И у вас, маэстро, со мной тоже могло бы произойти нечто подобное тому, что с тем падуанцем, но я должен вам все-таки сказать, где я пребываю, иначе вы могли бы подумать бог знает что о том, какова моя судьба. Ведь, должно быть, мою шляпу нашли и очень удивлялись тому, что голова от этой шляпы куда-то запропастилась? Маэстро! Некий несказанно благодетельный покой воцарился в душе моей; быть может, мне именно и следовало сойти на берег здесь – что, если я и в самом деле обрел здесь тихую пристань?

Когда я недавно проходил мимо маленького озерца посреди нашего пространного монастырского сада и увидел в озере свое отражение, идущее рядом со мною, я сказал: „Человек, который там внизу идет рядом со мной, весьма спокойный, благоразумный и рассудительный человек, который больше не станет облетать с диким жужжанием и свистом неопределенно очерченные, даже, скорее, безграничные пространства, нет, этот человек не будет сходить с пути, который он отыскал, и великое счастье для меня, что человек этот – не кто иной, как я сам“. А ведь еще так недавно из другого озера взирал на меня мой фатальный двойник… Но умолчим – ни слова более обо всем этом. Маэстро, не называйте мне ничьего имени, не рассказывайте мне ни о чем, ни о том даже – кого именно я проткнул своим вертелом. Однако о самом себе напишите мне побольше. Братья сходятся на спевку, я заключаю свою историческую главу и в то же время мое письмо. Прощайте, мой милый маэстро, и вспоминайте обо мне! etc.»