Засим маэстро немножечко приотворил дверь и впустил кого-то в комнату. Однако же этот кто-то был не кто иной, как мой друг Муций. Я с трудом узнал его. Шерсть его, прежде гладкая и лоснящаяся, была теперь растрепана и крайне неприглядна, глаза глубоко запали, и его прежде несколько, правда, грубоватый, чуть неотесанный, ненужно суровый, но все же вполне сносный облик приобрел какие-то новые черты: в нем появилось нечто высокомерно-заносчивое и даже, я сказал бы, хищно-жестокое. «Здорово, Мурр! – фыркнул он. – Все-таки я отыскал вас! Куда же это вы запропастились? Неужели же я должен специально являться сюда, чтобы извлекать вас из-под вашей проклятущей печки? Но с вашего разрешения!..» Он приблизился вплотную к моей тарелке и без остатка сожрал всю жареную рыбу, которую я благоразумно приберег к ужину. «Скажите-ка, – говорил он, уплетая рыбу, – скажите мне, черт возьми, где это вы пропадаете, почему это вы больше не являетесь к нам на крышу, почему это вас не видать нигде в веселой компании?!»

Я объяснил ему, что, распростившись с любовью к прелестной Мисмис, я всецело и без остатка погрузился в науки, почему о прогулках не могло быть и речи: о них я и думать не в состоянии! И вообще я ни в малейшей степени не стремлюсь к обществу и не нуждаюсь в обществе, ибо здесь, у моего маэстро, есть все, чего только моей душе угодно: и манная каша-то у меня есть (на молоке!), и мясо есть, и рыбка, и мягкий тюфячок – и так далее и тому подобное! Спокойное, мирное, беззаботное существование – это, я полагаю, для кота моих склонностей и способностей – величайшее благо и ценнейшее достояние, и тем более мне приходилось страшиться и опасаться, что все это, чем я обладаю, могло бы быть расстроено и разрушено, ежели бы я опрометчиво стал выходить на прогулки, так как, увы, я убедился, что моя пылкая склонность к юной Мисмис еще не вполне угасла, и, увидев ее вновь, я легко мог бы снова увлечься и вследствие этого совершить новые опрометчивые поступки, в которых мне впоследствии, быть может, пришлось бы очень долго и очень тяжко раскаиваться.

– Вы имеете полнейшую возможность чуть попозже снова попотчевать меня жареной рыбкой! – так молвил Муций, а затем, изогнувшись, – так, наспех обмахнул лапой морду, усы и уши – и занял место на моем тюфячке бок о бок со мною.

– Согласитесь, – начал Муций, после того как он в знак своего удовлетворения помурлыкал в течение нескольких секунд и говорил теперь мягко и вразумительно, – поймите и намотайте себе это на ус, милый мой брат Мурр, вам здорово повезло, что мне пришла в голову отличная идея посетить вас в вашей уединенной келье, о отшельник и пустынножитель Мурр, и что ваш маэстро впустил меня к вам, не слишком прекословя. Вы находитесь теперь в величайшей опасности, в какую только может попасть толковый и даровитый парень, этакий кот-молодец, у которого и котелок, что называется, варит да и силы не занимать. Одним словом, вы находитесь в величайшей опасности! В чем же эта опасность? А вот в чем: вы вот-вот превратитесь в прескверного и презлобного отвратного филистера. Ну, вы скажете, конечно, что вы слишком погрузились в науки и слишком заняты ими, чтобы у вас оставалось время осмотреться, так сказать, среди себе подобных, побывать в нашем обществе, в обществе котов! Простите, брат, но я не приму всерьез ваши уверения, ибо они, конечно же, не соответствуют действительности: вот ведь как вы отъелись, стали круглый, жирный, шерсть сверкает, как зеркало, ух, гладкий какой! – вот таким, вот в таком чудном виде я теперь нахожу вас. Клянусь небом, вы нисколько не похожи на книжного червя, на полуночника, который, не зная сна, корпит над учеными фолиантами! Поверьте мне, Мурр, проклятая удобная жизнь – она-то как раз и превращает вас в ленивого и вялого лежебоку! Совершенно иначе было бы у вас на душе, если бы вам пришлось потрудиться с нами, чтобы подцепить несколько рыбьих костей или, к примеру, пташку какую изловить!

– Я полагал, – прервал я друга, – что ваше положение можно было назвать прекрасным и счастливым, ведь прежде вы были…

– Ну, об этом, – почти гневно перебил меня Муций, – об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз. И что это все «вы» да «вы»! Не задавайся, брат! Филистер ты, и только, и в наших студенческих правилах ты ровно ничего не смыслишь!

После того как я попросил прощения у моего разгневанного друга, он продолжал уже куда более мягким и кротким тоном:

– Итак, как я уже сказал, ваш образ жизни, милый брат Мурр, так сказать, ни на что не похож. На свежий воздух вам надо, вот что, проветриться, других поглядеть и себя показать!

– О небо! – воскликнул я в полнейшем страхе и ужасе. – Что вы говорите, брат Муций, – неужели я и в самом деле должен, что называется, выйти в широкий мир?! Неужели же вы забыли, что я вам несколько месяцев назад в погребе рассказывал о том, как я однажды выпрыгнул из английской коляски вот в этот самый широкий мир? Разве я не описывал вам, какие опасности угрожали мне со всех сторон? И разве я не рассказал вам, как добрый пудель Понто спас меня и привел домой к моему маэстро?

Муций злорадно рассмеялся.

– О да, – сказал он потом, – о да, в этом-то все дело, в этом-то и зарыта собака, – ну, конечно, добрый Понто, милый пудель Понто! Да ведь этот Понто, этот щеголь и вертопрах, этот чрезмерно умничающий и даже суемудрый пес, этот надменный и горделивый лицемер позаботился о вас потому только, что ему ничего более интересного, ничего лучшего в тот миг не подвернулось, он попросту не знал, простите, чем ему заняться, а эта история его несколько развлекла, а вот теперь – можете искать его во всех ассамблеях, дружеских компаниях и прочих сборищах, и ежели найдете, он вовсе вас и не узнает, отвернет от вас свою собачью морду, более того, он попросту разорвет вас на куски, потому что вы не из его сородичей, он не считает вас равным себе! Ох, этот добрый Понто, который, вместо того чтобы ввести вас в истинную светскую жизнь, занимал вас преглупыми человеческими историями! Нет, нет, дражайший Мурр, это событие с Понто показало вам совсем иной мир, нежели тот, к которому вы действительно принадлежите! Поверьте мне на слово, все ваши уединенные занятия ровным счетом ничем вам не помогут и, более того, скорее даже и вовсе повредят. Ибо вы все-таки остаетесь филистером, а на всем белом свете, на всей земле нет более скучного и более глупого создания, чем ученый филистер!

Я откровенно признался другу моему Муцию, что это выражение «филистер», так же как и его оригинальное мнение по этой части, мне, собственно говоря, не вполне понятны, я не вполне улавливаю их смысл.

– О брат мой, – молвил Муций и улыбнулся при этом такой обворожительной и такой грациозной улыбкой, что в это мгновение он выглядел очень приятно и мило и живо напомнил мне прежнего, опрятного и безукоризненного, Муция, – о брат мой Мурр, напрасны были бы все попытки растолковать тебе, что это такое и в чем суть и смысл этого термина, потому что вы никогда не сможете понять, что такое филистер, пока вы сами являетесь им. Впрочем, ежели вы готовы удовольствоваться некоторыми основными признаками, определяющими принадлежность к числу котов-филистеров, то я могу…

(Мак. л.)…весьма удивительное зрелище. Посреди комнаты стояла принцесса Гедвига; ее лицо было смертельно бледно, взгляд застыл, как у мертвой. Принц Игнатий играл с ней, словно с механической куклой. Он поднимал ее руку, рука оставалась поднятой и опускалась, когда он тянул ее вниз. Он легонько толкал ее вперед, она шла, он останавливал ее, она стояла, он усаживал ее в кресло, она сидела. Принц до того увлекся этой игрой, что вовсе не заметил вошедших.

– Что вы делаете тут, принц! – воскликнула княгиня, и он стал уверять ее, блаженно хихикая и весело потирая руки, что сестрица Гедвига теперь стала доброй и послушной, не противится ему, не бранит его и не журит, как прежде. И после этого он вновь начал, командуя на военный лад, придавать принцессе различные позы, и всякий раз, когда она, как зачарованная, оставалась в том положении, которое он ей придал, он хохотал, прыгая от восторга.