Биограф опять-таки страшится чрезвычайной отрывочности сведений, фрагменты которых он должен с величайшим трудом объединить в настоящую историю. – Разве не было бы здесь уместно упомянуть о том, какую именно инструкцию дал маэстро Абрагам нашему капельмейстеру? Ибо если позднее и выявится самое оружие, то тебе, любезный читатель, все же не представится возможность постичь, о чем, собственно, была речь. Но пока злополучному биографу не известно ни слова из той самой инструкции, с помощью которой (то представляется несомненным) отважный Крейслер был посвящен в какую-то совершенно особенную тайну. И все-таки! Терпение, благосклонный читатель, подожди еще немного – вышесказанный биограф готов отдать в залог свой большой палец (а ведь без него – попробуй, попиши!), что еще до окончания этой книги и сия глубочайшая тайна непременно всплывет на свет божий! А теперь следует рассказать о том, как, едва лишь начало смеркаться, Юлия, надев на руку корзиночку с белым хлебом, напевая, пошла по парку к озеру и остановилась на мосту, неподалеку от рыбачьей хижины. Но предусмотрительный Крейслер лежал уже в засаде, в кустах, держа перед глазами отличный доллонд, с помощью которого он четко видел все, сам будучи скрыт кустарником от посторонних глаз. Лебедь подплыл к мостику, и Юлия стала бросать ему кусочки хлеба, которые он жадно проглатывал. Она продолжала громко петь, так что вовсе и не заметила, как к ней неспешно приблизился принц Гектор. Когда он внезапно вырос рядом с ней, она вздрогнула, как от сильного испуга. Принц схватил ее за руку, прижал ее к груди, к губам и оперся затем на перила, совсем рядом с Юлией. Юлия кормила лебедя, потупившись, глядя вниз, в озеро, а принц между тем все говорил и говорил, убежденно, настойчиво и пылко. «Не строй такие рожи, такие слащавые, нечестиво-сладкие рожи, синьор! Ах, разве ты не замечаешь, что я сижу почти рядом с тобой на перилах моста и вполне в состоянии предерзко надавать тебе пощечин?! – О господи! Почему щеки твои окрашиваются все более жарким пурпуром, о милое дитя небес? – Почему ты теперь так странно смотришь на этого злодея? Ты смеешься? Да, это знойное отравленное дыхание, перед которым должна раскрыться твоя грудь, как перед благословляющим солнечным лучом раскрывается почка и превращается в прекраснейшие листья, чтобы тем скорее погибнуть!» – так говорил Крейслер, осматривая парк, который линзы отличного доллонда придвинули к самым его глазам. Принц тоже стал теперь бросать кусочки хлеба вниз, лебедь, однако, пренебрег ими и издал громкий и весьма противный крик.
Затем принц обвил свою руку вокруг стана Юлии и стал бросать вниз кусочки хлеба таким образом, чтобы лебедь поверил, что кормит его Юлия. При этом щека его почти касалась щеки Юлии. «Так, так, – говорил Крейслер, – именно так, сиятельный подлец, схвати ее когтями своими, высокочтимый коршун, только покрепче держи свою жертву, ведь здесь в кустах залег некто, который уже целит в тебя и вот-вот отстрелит тебе твое сверкающее крылышко, и в общем дела с твоей вольной охотой обстоят, право же, самым жалким образом». Теперь принц схватил руку Юлии, и они пошли по направлению к рыбачьей хижине. Однако когда они уже приблизились к ней, из кустов вышел Крейслер и заговорил, отвесив принцу глубокий поклон: «Чудесный ветерок, не правда ли, необычайно приятный воздух – в нем такой живительный аромат, вы, мой сиятельный повелитель, должны чувствовать себя здесь совершенно как в вашем прелестном Неаполе». – «Кто вы такой, месье?» – грубо оборвал его принц. Но в то же самое мгновение Юлия сбросила его руку с плеча, дружески подошла к Крейслеру, пожала ему руку и сказала: «О, как чудесно, милый Крейслер, что вы снова здесь! Знаете ли, что я всем сердцем соскучилась по вас? И в самом деле, мама бранит меня за то, что я веду себя как плаксивое и невоспитанное дитя, когда вы хоть один-единственный день не бываете у нас. Я могла бы, право, захворать с досады, если бы поверила, что вы перестали обращать внимание на меня и на мое пение!» – «Ба, – вскричал принц, бросая на Юлию и на Крейслера ядовитые взгляды. – Ба, да это вы, мсье де Крёзель! Князь весьма благосклонно отзывался о вас!» – «Да благословит Господь вашу светлость, – сказал Крейслер, причем все его лицо странно завибрировало сотней складок и складочек. – Да благословит Господь вашу светлость за это, ибо хоть таким образом мне, быть может, удастся получить то, о чем я хотел умолять вас, всемилостивейший принц, а именно о благосклоннейшей протекции с вашей стороны! Я осмеливаюсь предполагать, что вы с первого же взгляда сразу же обратили на меня свое благосклонное внимание, а именно когда вы мимоходом изволили прозвать меня шутом, – и так как шуты на многое горазды, то, стало быть…» – «Вы презабавный, – прервал его принц, – вы презабавный субъект». – «О нет, никоим образом, – продолжал Крейслер, – правда, я люблю шутки, но только скверные, а скверные шутки – опять-таки не смешны! В настоящее время я охотно отправился бы в Неаполь и там, на набережной, записал бы кое-какие очаровательные рыбачьи и разбойничьи песенки – ad usum delphini[83]. Вы, дражайший принц, человек добродушный, ну что вам стоит, скажем, помочь мне кое-какими рекомендациями…» – «Вы, – вновь прервал его принц, – вы презабавный субъект, monsieur de Krosel, я люблю это, и впрямь мне это по душе, но теперь мне не хотелось бы задерживать вас, мешать вам совершать прогулку. Adieu!» – «О нет, ваша светлость, – воскликнул Крейслер, – я не могу упустить возможность показать вам себя в наилучшем свете. Вы хотели зайти в рыбачью хижину, там стоит маленькое фортепьяно, фрейлейн Юлия будет так добра, что согласится спеть со мной дуэт!» – «С величайшим удовольствием», – воскликнула Юлия и повисла на руке Крейслера. Принц стиснул зубы и гордо зашагал, опережая их. На ходу Юлия шепнула Крейслеру на ухо: «Крейслер, что это вдруг взбрело вам в голову?» – «О господи, – так же тихо ответил Крейслер, – о господи, и ты убаюкана дурманящими сновидениями, когда змий приближается, чтобы умертвить тебя своим ядом?» Юлия взглянула на него, глубоко изумленная. Только один-единственный раз до этого случая, в миг высочайшего музыкального воодушевления, Крейслер обратился к ней на «ты».
Когда дуэт был окончен, принц, который уже во время пения неоднократно восклицал: «Браво, брависсимо!» – разразился бурными восторгами. Он покрывал руки Юлии пламенными поцелуями, он клялся, что никогда пение так не потрясало все его существо, и просил Юлию разрешить ему запечатлеть поцелуй на тех воистину божественных устах, с которых сладчайшим нектаром стекали эти божественные звуки!
Юлия робко отстранилась. Крейслер подошел к принцу и сказал: «Поскольку мне, ваше сиятельство, вы не пожелали сказать ни одного похвального слова, которое я как композитор и недурной певец, думается мне, столь же заслужил, как и фрейлейн Юлия, то заметно, что я с моими слабыми музыкальными познаниями не произвожу на вас достаточно сильного впечатления. Но должен заметить, что я обладаю также и некоторым опытом по живописной части, и я буду иметь честь показать вам занятнейшую миниатюру, которая представляет некую персону, чья необыкновенная жизнь и поразительный финал известны мне в таких подробностях, что я могу их преобстоятельно изложить каждому, кто только пожелает меня выслушать». – «До чего же вы назойливы!» – пробормотал принц. Крейслер вытащил из кармана шкатулочку, извлек из нее миниатюрный портрет и поднес его к глазам принца. Принц взглянул, вся кровь отхлынула от его лица, глаза его остановились, губы задрожали и, бормоча сквозь зубы: «Maledetto!»[84] – он убежал прочь.
– Что все это значит? – спросила перепуганная насмерть Юлия. – Что все это значит, Крейслер, – скажите мне все!
– Совершенные пустяки, – ответил Крейслер, – развеселые проказы, заклинания бесов и всякая прочая чертовщина! Взгляните-ка, милая фрейлейн, как этот симпатичный принц бежит через мостик, делая самые крупные шаги, на которые только способны его сиятельные нижние конечности. О боже! – он полностью открещивается от своей сладчайшей идиллической натуры, ему даже не хочется хоть искоса взглянуть на озеро, он больше не жаждет кормить ручного лебедя – ах, ну что за милейший бес, бес, бес!
