– Да, моя Юлия, – серьезно и твердо ответила принцесса, – да, моя Юлия, над облаками счастье и блаженство, и мне хотелось бы, чтобы ангел небесный вознес меня к звездам, прежде чем мною овладеет темная сила. Я хотела бы, пожалуй, умереть, но я знаю, что тогда меня снесли бы в княжеский склеп и предки мои, погребенные там, не поверили бы, что я умерла, и пробудились бы от своего смертного сна – и стали бы жуткими призраками и изгнали бы меня! Тогда я перестала бы принадлежать к мертвым и перестала бы принадлежать к живым – и нигде не нашла бы приюта и крова.
– Что ты говоришь, Гедвига, ради всего святого, что ты говоришь? – в испуге воскликнула Юлия.
– Мне как-то, – продолжала принцесса все тем же твердым, почти что равнодушным тоном, как бы упорствуя в этом тоне, – приснилось нечто подобное. Очень может быть, впрочем, что какой-нибудь мой грозный предок в могиле сделался вампиром и вот он теперь сосет мою кровь. Не в этом ли причина моих частых обмороков?
– Ты больна, – воскликнула Юлия, – ты совершенно больна, Гедвига, ночной воздух вредит тебе, идем, идем, поспешим скорее домой.
С этими словами она обняла принцессу, которая молча позволила себя увести.
Луна всплыла и висела теперь высоко над Гейерштейном; в магическом озарении, в таинственном сиянии стояли кусты и деревья и шептали о чем-то, и шелестели, ласкаясь к полуночному ветру на тысячи ладов.
– Как все-таки прекрасно, – сказала Юлия, – жить на земле; разве природа не предлагает нам все прекраснейшие свои чудеса, будто добрая мать своим любимым детям?
– Ты так думаешь? – спросила принцесса – и продолжала мгновение спустя: – Мне не хотелось бы, чтобы ты меня слишком глубоко поняла, и я прошу тебя считать все это лишь проявлением некоего дурного настроения. Ты еще ничего не знаешь о всеистребляющей боли жизни. Природа жестока к нам, она печется и заботится лишь о своих здоровых детях, а больных она покидает, и более того – обращает все виды грозного оружия против самого их существования. Ах! Ты знаешь, что для меня прежде природа казалась не чем иным, как картинной галереей, созданной для того, чтобы упражнять силы ума и рук, но теперь все иначе, ибо я ничего не чувствую и ничего не ощущаю, кроме ужаса этой природы. Я предпочла бы скорее бродить по ярко освещенным залам среди пестрой толпы гостей, званых и незваных, чем одиноко, лишь с тобой одной, плутать в этой яркой лунной ночи.
Юлии становилось страшно, она заметила, что Гедвига слабеет, что силы ее почти на исходе, так что бедняжке Юлии пришлось с трудом поддерживать Гедвигу и не давать ей упасть.
Наконец они достигли замка. Неподалеку от последнего, на каменной лавке, стоящей под кустом бузины, сидела какая-то женщина, закутанная в темные ткани. Как только Гедвига увидела ее, она воскликнула, полная радости:
– Спасибо тебе, Приснодева, и спасибо всем святым, она здесь! – и пошла, будто к ней внезапно вернулись силы, пошла, высвободившись от Юлии, к этой женщине, которая поднялась и глухо сказала: «Гедвига, бедное мое дитя!»
Юлия увидела, что особа эта, закутанная с головы до ног в какие-то темно-бурые ткани, оказалась пожилой женщиной, она была в тени, глубокие тени мешали разглядеть черты ее лица. Объятая дрожью, Юлия остановилась как вкопанная.
Обе они, незнакомка и принцесса, опустились на скамью. Женщина нежно убрала пряди волос со лба Гедвиги, затем ласково прижала к нему руки и заговорила медленно и тихо на каком-то языке, которого Юлия никогда не слыхала, нет, она не помнила, чтобы когда-нибудь слышала звуки этого языка! Это продолжалось несколько минут, и затем незнакомка крикнула, обращаясь к Юлии: «Девочка, поспеши в замок, позаботься, чтобы принцессу внесли туда. Она погрузилась в сладостный сон, от которого пробудится здоровой и радостной!»
Юлия, ни на мгновение не проявляя своего изумления, поступила так, как ей было велено.
Когда она вернулась вместе с камер-фрейлинами, они нашли принцессу заботливо закутанную в шаль: она и в самом деле сладко спала, незнакомка же – исчезла бесследно.
– Признайся, – молвила Юлия на следующее утро, когда принцесса пробудилась вполне исцеленная, не проявляя ни малейших следов вчерашнего потрясения, чего очень опасалась Юлия, – признайся мне, бога ради, кто была эта удивительная женщина?
– Я не знаю этого, – возразила принцесса, – один-единственный раз в моей жизни видела я ее до сих пор. Ты помнишь, как я однажды, еще ребенком, тяжело заболела и врачи приговорили меня к смерти. И вот тогда она сидела ночью у моей постели и убаюкивала меня, как давеча, и я погрузилась в сладкую дрему, из которой пробудилась совершенно здоровой. Прошлой ночью образ этой женщины впервые вновь возник у меня перед глазами, мне показалось, что она вновь должна появиться и спасти меня, – так и случилось на самом деле. Сделай это ради меня и не говори ни слова о том, что она явилась ко мне, и не дай ни словом, ни жестом заметить, что с нами случилось нечто чудесное. Вспомни Гамлета – и будь моим верным Горацио! Несомненно, что с этой женщиной связана какая-то тайна, но пусть эта тайна останется для нас с тобой как бы за семью печатями – мне думается, что углубляться в нее попросту опасно! Разве не довольно того, что я исцелена и весела, что я избавилась от всех призраков и привидений, которые преследовали меня? – Все изумлялись столь внезапному выздоровлению принцессы. Лейб-медик заметил даже, что ночная прогулка в часовню Девы Марии оказала на впечатлительную принцессу потрясающее и благодетельное воздействие и что он попросту забыл четко и определенно предписать совершение подобного рода прогулки. Однако же советница Бенцон пробормотала себе под нос: «Гм! Старуха приходила к ней – ну что ж, пусть на этот раз это ей сойдет с рук!» Ну а теперь самое время, чтобы тот роковой вопрос биографа: «Ты…
(Мурр пр.)…итак, ты любишь меня, милая Мисмис? О, повторяй мне это, повторяй тысячекратно, чтобы я пришел в еще больший восторг и смог бы наболтать столько вздора, сколько положено любовнику, созданному воображением величайшего романиста! Но, дражайшая моя, ты ведь успела уже заметить мою поразительную склонность к вокальному искусству, так же как и мою необыкновенную искусность во всем, что касается пения, – так, может быть, тебе угодно будет, драгоценнейшая моя, спеть мне хоть коротенькую песенку?» – «Ах, – возразила Мисмис, – ах, возлюбленный мой котик Мурр, конечно же, и я отнюдь не совсем неопытна в вокальном искусстве, но ты же знаешь, как обстоит дело с юными певицами, когда им впервые в жизни приходится выступать перед ценителями и знатоками! Страх и ужас, трепет и отчаяние настолько сдавливают им горло, что они оказываются не в состоянии петь, и прекраснейшие звуки, трели, морденты и прочие музыкальные украшения самым что ни на есть роковым и фатальным образом застревают у них в горле, как рыбья кость! – Спеть арию в подобных случаях оказывается совершенно невозможным, почему и вошло в правило открывать такого рода концерты дуэтом. Давай-ка, милый, попробуем исполнить с тобой хотя бы небольшой дуэт, ежели ты в настроении!» Это пришлось мне по сердцу. Мы сразу же запели нежнейший дуэт: «Узрев тебя лишь раз, к тебе всем сердцем льну я» и т. д. и т. п. Мисмис начала несколько боязливо, но вскоре в нее вселил бодрость мой уверенный фальцет. Голос ее был чрезвычайно мил, исполнение оказалось уравновешенным, мягким, нежным, – короче говоря, она показала себя с лучшей стороны, как отличная вокалистка. Я был в полном восторге, хотя и сознавал, что мой приятель Овидий вновь подвел меня. Ибо с cantare[78] у Мисмис все обстояло как нельзя лучше, поэтому обошлось вовсе без chordas tangere[79] и мне незачем было аккомпанировать ей на гитаре. Итак, Мисмис пела с исключительной легкостью, с небывалой выразительностью и с высочайшей элегантностью популярное «Di tanti palpiti»[80] и т. д. и т. п. От героически-напряженного речитатива она великолепно перешла к анданте воистину кошачьей сладости. Казалось, что ария написана специально для нее, так что мое сердце переполнилось и я испустил восторженный вопль. Ах! Мисмис непременно должна будет покорить этой арией души всех наших чувствительных котов! – Ну что ж, мы спели с ней еще один дуэт из новейшей оперы – и этот дуэт удался как нельзя лучше, казалось даже, что он нарочно написан для нас с ней – и только для нас! Райские рулады с небывалым блеском вырывались из нашей души, так как они по большей части состояли из хроматических гамм. Вообще следует заметить, что наше кошачье племя хроматично от природы и что всякий композитор, который вздумает сочинять для нас, превосходно поступит, ежели построит мелодии именно на хроматической основе. К сожалению, я запамятовал имя замечательного маэстро, который сочинил этот дуэт, – это прекрасный и милый человек, просто чудесный человек, композитор в моем вкусе!
