– Что случилось? – закричал Крейслер ему вслед.
– Ах, несчастье! – повторил поваренок, плача еще безутешней. – Там внизу лежат сами господин обер-кухмистер в отчаянии, в полнейшем бешенстве и желают непременно вонзить себе в живот нож для приготовления рагу, потому что его светлость внезапно заказали ужин, а у господина обер-кухмистера нет устриц к итальянскому салату. Они хотели самолично отправиться в город, но господин обер-шталмейстер сомневаются, можно ли запрягать, так как на этот счет отсутствует распоряжение его светлости.
– Делу можно помочь, – сказал Крейслер, – пусть господин обер-кухмистер сядет в этот вот экипаж и раздобудет наилучшие устрицы в Зигхартсвейлере, а я уж пешком совершу променад в вышеупомянутый город. – Сказав это, он поспешно направился в парк.
– Великая душа, благородное сердце, прелюбезный господин! – закричал ему вслед старый егерь, прослезившись от избытка чувств.
В пламени заката стояли дальние горы, и золотой пылающий отблеск, играя, скользил по лугам, проникая сквозь ветви деревьев, сквозь кусты, как бы гонимый тихонько посвистывающим вечерним ветерком.
Крейслер остановился посреди мостика, который через широкий рукав озера вел к рыбачьей хижине, и глядел вниз, в воду, где, магически мерцая, отражался парк с чудесными купами деревьев, с его надменно возвышающимся надо всем утесом Гейерштейном, странно увенчанным белесовато посверкивающими руинами. Ручной лебедь, охотно отзывавшийся на кличку Бланш, проплывал по озеру, гордо вздымая красивую шею, шурша белоснежными крыльями. «Бланш, Бланш! – воскликнул Крейслер, простирая к нему руки. – Спой твою прекраснейшую песню, не верю я, что после этого ты непременно умрешь! Ты должен только, распевая, прильнуть к моей груди, тогда твои великолепнейшие звуки станут моими и я умру в жгучей печали, в то время как ты – полный любви и жизни – ускользнешь от меня по ласковым волнам!» Крейслер и сам не знал, что это его вдруг так глубоко взволновало, он оперся на перила, закрыл невольно глаза, и тут он услышал пение Юлии, и несказанно-сладостная печаль пронзила все его существо.
Мрачные тучи уплывали куда-то вдаль, отбрасывая широкие тени на горы, на лес, будто черные покрывала. Глухой гром рокотал на востоке, сильнее стали завывания ночного ветра, журчали ручьи, и время от времени раздавались унылые звуки эоловой арфы, похожие на дальние аккорды органа; испуганно вспорхнули ночные птицы и, стеная, заметались в лесных трущобах.
Крейслер очнулся, мечтания его развеялись, он вдруг увидел в воде свое темное отражение. Ему почудилось, будто на него смотрит из глубины Эттлингер, безумный живописец. «Эй, – крикнул он вниз, – эй, да ты ли это, любезный мой двойник, милый мой дружок? Послушай-ка, старина, для живописца, который немного спятил, который вознамерился вместо олифы и лака в гордом тщеславии применить княжескую кровь, ты выглядишь довольно сносно! Я думаю, в конце концов, мой милый Эттлингер, что ты дурачишь знатнейшие семейства своим сумасбродным поведением. Чем дольше я гляжу на тебя, тем больше я замечаю в тебе изысканнейшие манеры, и таким образом, ты мог быть, в этом я, конечно, вправе заверить княгиню Марию, ты мог быть в том, что касается твоего сословия, или в том, что касается твоей позитуры в воде, человеком достойнейшего ранга, и она вполне могла бы тебя любить, невзирая ни на какие привходящие обстоятельства. Если же ты хочешь, приятель, чтобы княгиня еще и теперь была похожа на портретец твоей кисти, то тебе придется пойти по стопам того сиятельного дилетанта, который добивался поразительного сходства писанных им портретов с оригиналами необычайно простым способом: он попросту гримировал физиономии портретируемых под портрет. Что же! Ежели однажды они незаслуженно спровадили тебя в преисподнюю, то я приношу тебе теперь всяческие свежие новости! Узнай же, достопочтенный обитатель желтого дома, что та рана, которую ты нанес бедному ребенку, прекрасной принцессе Гедвиге, все еще не вполне зарубцевалась, так что она, принцесса мучимая болью, порою начинает выкидывать всевозможные удивительные коленца! Ведь ты уязвил ее сердце так жестоко, так болезненно, что из него еще и теперь сочится жаркая кровь, когда она видит твой призрак, так же точно, как исходят кровью трупы, когда к ним приближается убийца. Не вменяй мне, пожалуйста, в вину, что она считает меня призраком, и – более того – твоим призраком. Но как только я пытаюсь доказать ей, что я отнюдь не гнусное привидение, а капельмейстер Крейслер собственной персоной, тут мне и пересекает дорогу принц Игнатий, который явно страдает паранойей, страдает fatuitas, stoliditas[50], каковые, согласно Клуге, являются очаровательнейшими разновидностями полнейшей безмозглости как таковой! Не подражай всем моим жестам, живописец, когда я серьезно с тобой разговариваю! Ты опять за свое? Если бы я не боялся схватить насморк, я спрыгнул бы к тебе вниз и, ей-богу, вздул бы тебя как следует! Убирайся к дьяволу, презренный кривляка!» Крейслер быстро отпрянул прочь.
Теперь все кругом померкло, только молнии вспыхивали в черных тучах; гром рокотал, и наземь падали первые крупные капли. Но из рыбачьей хижины струился ослепительный свет, и на этот свет очертя голову помчался капельмейстер Крейслер.
Неподалеку от дверей, в ярком сиянии увидел Крейслер свое полнейшее подобие, свое собственное «я», которое шагало рядом с ним. Охваченный глубочайшим ужасом, Крейслер бросился в домик и бездыханным упал в кресло, побледнев как смерть.
Маэстро Абрагам сидел перед маленьким столиком, озаренным астральной лампой, струящей вокруг свои ослепительные лучи. Перелистывая громадный фолиант, он испуганно поднялся, приблизился к Крейслеру, воскликнул: «Ради всего святого, что это с вами, Иоганнес? Откуда вы явились сюда в такой поздний час и что привело вас в такой ужас?»
Крейслер преодолел себя, собрал все свое мужество и потом глухо молвил: «Ничего теперь не поделаешь, нас теперь двое – я имею в виду себя и моего двойника, который выпрыгнул из озера и преследовал меня вплоть до самых здешних мест. Сжальтесь надо мной, маэстро, возьмите вашу палку со стилетом и заколите этого мерзавца, он сумасшедший, поверьте мне, и может погубить нас обоих. Он там снаружи заклял грозу. Духи движутся в воздухе, и хорал их разрывает душу человеческую! Маэстро, маэстро, приманите сюда лебедя, пусть он запоет, ибо моя песня окоченела, ибо то мое второе „я“ положило свою холодную белую мертвую руку на мою грудь, оно должно будет отвести ее, снять ее, когда лебедь запоет, и тогда ему – этому второму „я“ – придется вновь скрыться под волнами озера». Маэстро Абрагам не дал больше Крейслеру говорить, он обратился к нему с самыми радушными, самыми дружескими словами, налил ему несколько рюмок пламенного итальянского вина, которое у него как раз оказалось под рукой, и стал потом вновь и вновь расспрашивать капельмейстера, как же это все случилось.
Но едва Крейслер кончил, как маэстро Абрагам, громко смеясь, воскликнул: «Сразу видно воплощенного фантаста, законченного духовидца! Что касается органиста, который играл вам там в парке ужасные, душераздирающие хоралы, то это не кто иной, как неугомонный ночной ветер, он устремился вниз, соскользнул и заставил звучать струны погодной арфы. Да, да, Крейслер, ведь вы забыли об эоловой, или погодной, арфе, которая натянута в конце парка между двумя павильонами[51]. Что же касается вашего двойника, который в сиянии моей астральной лампы бежал рядом с вами, то я хочу вам тотчас же доказать, что как только я выйду из комнаты и стану перед дверьми, то сразу же появится и мой двойник, да и, более того, что всякий человек, который войдет ко мне, приобретет такого chevalier d’honneur[52] своего „я“ и вынужден будет терпеть его неотвязное присутствие бок о бок с самим собою».
Маэстро Абрагам вышел на крыльцо, и тотчас же рядом с ним в сиянии возник второй маэстро Абрагам.
