– Дитя мое, – ответил ей маэстро самым серьезным образом, – это нечто прекрасное и чудесное, но нет, никак не годится, чтобы ты теперь узнала об этом. И все-таки пусть все эти вещицы – живые и мертвые в одно и то же время – выделывают здесь свои шутки, а я тебе тем временем поведаю кое о чем, доверю тебе ровно столько, сколько тебе нужно знать! Милая моя Юлия, твоя собственная мать замкнула перед тобой свое материнское сердце, я хочу открыть тебе это, чтобы ты смогла заглянуть в него, в это сердце, чтобы ты смогла увидеть опасность, которая тебе угрожает, и чтобы ты смогла избежать ее. Узнай же, во-первых, безо всяких обиняков, что твоя мать твердо задумала ни много ни мало как…

(Мурр пр.)…лучше пока все остается как есть. – Юноша-кот, будь скромен, как я, и не суйся всюду со своими стихами, когда вполне достаточно простой и честной прозы, чтобы связать твои мысли воедино. Вставные стихи в книге, которая написана прозой, имеют то же назначение, что шпиг в колбасе, а именно – они должны быть рассеяны там и сям, мелкими кусочками, чтобы придать всей смеси больше жирного блеска, больше сладостной прелести вкусу всего колбасного изделия! Я не боюсь, что мои коллеги-поэты сочтут это уподобление чересчур низменным и неблагородным, ибо поскольку оно заимствовано у нашего любимого, наиболее вкусного блюда, то оно несомненно справедливо; и в самом деле – порой хороший стих столь же полезен для посредственного романа, как жирный шпиг полезен для тощей колбасы! Я говорю это как эстетически образованный и вообще многоопытный кот. Хотя при моих принципах, которые я исповедовал до сих пор, принципах философских и нравственных, – все поведение пуделя Понто, его манера обеспечивать себе благосклонность своего хозяина казались мне весьма недостойными, даже, пожалуй, мизерабельными, все же его непринужденное приличие, его элегантность, его прелестная легкость обращения – все это меня весьма подкупало. Со всей горячностью я пытался переубедить себя, доказать себе, что я – при моей учености, при моем воспитании, при моей серьезности во всех моих деяниях и моих поступках – стою на гораздо более высокой ступени, чем невежда Понто, который лишь там и сям нахватался кое-каких верхов из разных наук. Однако некое неотвязное чувство подсказало мне, и совершенно недвусмысленно, что Понто везде будет стараться затмить меня, – вот почему я оказываюсь вынужденным признать существование более знатного сословия и причислить пуделя Понто к этому избранному сословию.

Гениальная голова, подобная моей, при всяком жизненном испытании всегда порождает свои особливые, своеобычные мысли, и так точно случилось со мной, когда я раздумывал о моем душевном настроении, обо всех моих взаимоотношениях с Понто, обо всех весьма занятных наблюдениях, которые, пожалуй, достойны того, чтобы поведать о них в дальнейшем. Как это получается, – говорил я, обращаясь к себе самому, в раздумье положив лапу на свое чело, – что великие поэты, великие философы, во всех прочих отношениях остроумные, обладающие житейской мудростью, проявляют такую явную беспомощность во взаимоотношениях с так называемым светским обществом? Они почему-то всегда ухитряются очутиться там, где им как раз в это мгновение не следует быть; они говорят, когда им, собственно, следовало бы помолчать, и, напротив, они молчат там, где нужны слова; они как бы вталкивают себя в общественные круги, везде идя при этом наперекор течению, и уязвляют при этом самих себя и других; одним словом, они напоминают человека, который, когда целая шеренга людей, вознамерившихся прогуляться, без разногласий выходит на прогулку, почему-то один рвется к воротам и затем, с яростью продолжая свой путь, нарушает всю эту стройную шеренгу. Это приписывают, я знаю, отсутствию светской культуры, а культуры этой нельзя достичь попросту, торча за письменным столом, – я думаю, впрочем, что эту самую культуру можно без труда приобрести и что наша непреоборимая беспомощность, пожалуй, должна иметь какую-то иную причину. Великий поэт или философ не стал бы таковым, если бы он не ощущал своего умственного превосходства; но точно так же он должен был бы быть лишен глубокого чутья, присущего каждому мыслящему человеку, чтобы не уразуметь, что это его умственное превосходство именно потому не может быть признанным, что оно нарушает равновесие, постоянное поддержание которого является основной тенденцией так называемого светского общества. Всякий голос вправе звучать здесь, лишь вступая в совершенный общий аккорд, но голос поэта диссонирует, и даже если он в других обстоятельствах и может быть весьма хорошим, тем не менее именно в этот миг он может оказаться прескверным голосом, ибо не гармонирует с целым, нарушает его. Хороший тон, однако, так же как и хороший вкус, заключается именно в том, чтобы миновать все ненадлежащее, негармонирующее.

Итак, как я полагаю далее, именно то самое дурное настроение, которое вызывается противоречием между чувством внутреннего превосходства и этими досадными неуместными явлениями, и мешает не обладающим светской опытностью поэту и философу распознать, в чем состоит это целое, и воспарить над ним. Непременно необходимо, конечно, чтобы он, поэт или философ, в этот миг не слишком высоко оценивал это свое внутреннее духовное превосходство, ибо, сумев сделать это, он также не станет слишком высоко ценить и ту так называемую высшую светскую культуру, которая состоит именно в старании сгладить все углы и шероховатости, сформировать все физиономии по образу и подобию одной, которая как раз поэтому тут же перестает быть единственной и неповторимой! Только тогда он сможет, преодолев былое неприятное чувство, легко и непринужденно распознавать внутреннюю сущность этой светской культуры и те шаткие основания, на которых она зиждется и благодаря этому обретенному познанию и проницательному проникновению в суть дела непременно ощутит себя полноправным гражданином того самого удивительного мирка, который и требует от него всенепременного наличия этой культуры. Совершенно иначе обстоит дело с художниками, а также с поэтами и прочими сочинителями, которых знатные господа порою имеют обыкновение приглашать в свой круг, дабы, как это положено людям хорошего тона, иметь возможность притязать на роль покровителей искусств, слыть в некотором роде меценатом. Впрочем, этим людям искусства, увы, обычно свойственно нечто этакое ремесленное, и поэтому они обычно либо смиренны и унижены почти до раболепия, либо неблаговоспитанны и даже по-мальчишески неотесанны!

(Примечание издателя: – Мурр, мне, право, очень жаль, что ты так часто рядишься в чужие перья! Из-за этого ты, как я справедливо опасаюсь, можешь много потерять в глазах благосклонных читателей. Разве все эти замечания, которыми ты так кичишься, не исходят непосредственно из уст капельмейстера Иоганнеса Крейслера, да и вообще, возможно ли, чтобы ты смог набраться такой житейской мудрости, что сумел так глубоко проникнуть в душу писателя-человека, самую чудесную и поразительную вещь на нашей грешной земле?)

Почему, – подумалось мне далее, – почему бы проницательному и остроумному коту, который к тому же является поэтом, прозаиком и вообще художественной натурой, почему бы такому коту не удалось воспарить ввысь, вплоть до такого проникновения в суть высшей культуры во всей ее совокупной значимости, чтобы самому стать причастным к ней, ко всей красоте и прелести ее внешних проявлений? И разве природа одно только собачье племя наделила всеми преимуществами этой высшей культуры? Если мы, коты, в том, что касается одеяния, образа жизни, нравов и обычаев, и отличаемся несколько от этого гордого племени, то ведь и мы, так же как и они, сотворены из плоти и крови, у нас ведь – точно так же, как и у них, – есть тело и душа, и в конечном счете и собаки поддерживают свое существование точно таким же образом, как и мы, коты. И собаки должны есть, пить, спать и т. д., и им тоже больно, когда их наказывают. Ну так что же дальше! – Я решил пойти по стопам моего юного знатного друга Понто и, вполне удовлетворенный самим собой, отправился вновь в комнату моего маэстро: взгляд в зеркало убедил меня в том, что одно только могучее усилие воли, одна только твердая решимость устремиться к вершинам высшей культуры уже оказали самое благотворное воздействие на мою наружность и осанку. Я смотрелся в зеркало с чувством глубочайшего внутреннего удовлетворения. Есть ли более приятное состояние, чем когда мы совершенно собой довольны? – Я замурлыкал!