«Ах, — воскликнуло Отечество, — веселые люди мои жители. Им хорошо живется на моей земле!»- и, увидев над воротами большую светящуюся надпись «Праздник Отечества», обрадовалось ещё больше и вошло со всеми в здание. Сердце Отечества забилось сильнее, и оно совсем растрогалось, когда попало в большой увитый гирляндами зал, где собрались эти люди. Как красиво здесь было! Мужчины в мундирах сказочно яркого цвета, на груди побрякивали ордена, на тугих рыжих головах сверкали шлемы, с саблями на перевязях, толпились на помосте. Они дружески разговаривали, пожимали друг другу руки и по-братски смеялись. Они смотрели удовлетворенно и гордо вниз на массу людей в черных сюртуках, которые точно так же веселились за столиками и пили вино из больших кружек. Повсюду царило воодушевление, от грохота музыки, казалось, рухнут стены, звуки голосов наполняли огромный зал. Люди всё шли и шли, их встречали криками «Ура!», порою поднимался страшный шум, и наконец музыка прекратилась.

Мужчина на помосте потряс колокольчиком, стало тише. Отечество нерешительно присело за столик и принялось, как и все остальные, смотреть на мужчину, который наконец кончил звонить, положил на стол шлем и начал произносить речь:

— Друзья! Ветераны, солдаты и патриоты! Прежде чем я начну, давайте поднимем руку и поклянемся… — Эти слова подействовали как заклинание, все встали и каждый поднял торжественно руку. — …И дадим торжественное обещание! — хрипло закричал мужчина уже в тишине, схватил свою пивную кружку и основательно приложился к ней, чтобы с новыми силами продолжить речь. — Наше тело, наша жизнь, наше достояние, наши сердца и всё остальное, что нам дорого, принадлежат Отечеству! Мы клянемся, что в любую минуту готовы пожертвовать этим ради Отечества, если оно попадет в беду. Ура! Ура! Ура!

Мощно, почти устрашающе прозвучали над головами слова клятвы, и все заревели восторженно в ответ: «Клянемся! Ура! Ура! Ура!»

У Отечества от волнения слезы выступили на глазах. Необыкновенная радость разлилась по его жилам, и, не считаясь с тем, что происходит вокруг, оно поспешно встало, промчалось мимо оторопевших людей и мигом оказалось на помосте рядом с оратором, который как раз хотел продолжать речь. Послышался ропот, сердитые выкрики и даже брань, мундиры в возбуждении вскочили, окружили неказисто одетое Отечество и закричали: «Что такое? Что вам здесь надо? Убирайтесь вон!»

— Я ваше Отечество, дорогие мои! — закричало оно и блаженно улыбнулось.

Но беспокойство в зале нарастало и нарастало, превращаясь в угрожающий гул, так что продолжать было уже невозможно.

— Что? Какое ещё Отечество, убирайся вон, оборванец! — приказал офицер напуганному Отечеству и дал ему пинка.

— Я явилось к вам в человеческом облике, чтобы посмотреть, кто меня больше всех любит! — закричало оно изо всех сил, но тумаки сыпались уже градом.

— Убирайся, кретин! Вон отсюда! Пошел вон, негодяй! — орали со всех сторон.

— Что? Ничего себе Отечество! Да на нем и целой рубашки нет! Что? Лупите, вздуйте его! — доносилось сквозь шум.

— Любить? Любить такого ублюдка? — ревели некоторые в ярости.

— Полицию? Полицию! Куда смотрит полиция! — кричали со всех сторон.

— Невесть откуда взялся и называет себя Отечеством, паршивый попрошайка! — орал кто-то во всю глотку, и все его поддержали.

— За дверь его! Вон! Долой! — не умолкало ни на минуту. — За дверь этого грязного нищего? Вон? За решетку бездельника!

Очнулось в кровь избитое и искалеченное Отечество на темной улице. Фонари погасли, ни одно окно не светилось, нигде не звучала музыка. Только вдалеке несколько пьяных голосов воинственно распевали: «Бо-оль в сердце мо-оё бьёт, с ме-чом в руке впе-еред, Отечество зовё-ёт, Отечество зовё-ёт».

С большим трудом поднялось Отечество и решило незаметно, ещё до рассвета, убраться из города. Оно помылось у ближайшего фонтана, боязливо прошмыгнуло мимо полицейских, стоявших там и тут, и добралось без происшествий до квартала, где стояли сплошь красивые дома. Уже наступило ясное утро, и Отечество быстро направилось к одному из них, принадлежащему фабриканту, который как раз появился в дверях.

— Я твое Отечество, — обратилось оно к человеку, который угрюмо смотрел на улицу. — У меня давно и маковой росинки во рту не было, дай мне чего-нибудь поесть и немного денег на пропитание.

Фабрикант наморщил сердито лоб, окинул просителя взглядом с головы до ног, ничего не сказал, позвал слугу и выбранил его:

— Иозеф, почему вас нет на месте, когда звонят? От нищих в последнее время просто деться некуда. Сторожите как следует дверь.

И сел он в ожидавший его автомобиль и поехал на фабрику, забыв и думать об Отечестве. Отечество мигом оказалось перед фабричными воротами и, когда фабрикант вышел из автомобиля, снова заговорило с ним:

— У тебя нет времени для меня? Я твое Отечество.

Тут фабрикант побагровел от злости и в ярости затопал обеими ногами.

— Подумаешь, Отечество! — заорал он. — Убирайся отсюда! Мне надо работать! Вон! Вон! — и хотел его оттолкнуть.

Однако Отечество и не подумало сдвинуться с места, а принялось убеждать фабриканта:

— Я твоя опора и надежа! Если меня не любить, плохо вам всем придется?

Но фабрикант высокомерно рассмеялся и пренебрежительно заявил:

— Скажите? Ты наша опора, ты? Мы твоя опора и надежа, глупец. И вообще: Отечество да Отечество! Как это понимать! Глупая болтовня! Здесь, — и он показал на свою огромную фабрику, — здесь мое отечество! И мне всё равно, стоит ли она на твоей земле или в другой стране! Убирайся! Убирайся наконец. У меня нет времени!

И пошел он с этими словами прочь. Но Отечество не пало духом. «Что ж, — сказало оно само себе, — не все люди такие жестокие!» Оно вышло из города и отправилось на поля к крестьянам, убиравшим урожай. Те, однако, перевели дух от работы и заворчали: «Ну и ну! Дожили, называется, нищие уже прямо в поле приходят».

— Я ваше Отечество, — успокоило их Отечество и посетовало на свои беды.

— Так-так, — сказали крестьяне и злорадно уставились на пришедшего. — Ты — Отечество? И ходишь эдаким бродягой? Нет-нет, нас ты не обманешь, драный бездельник. Нам ведь никто не помогает, убирайся к черту!

— Но, люди добрые, — удрученно вскричало Отечество, — урожай нынче богатый! Уделите и мне хоть немножко!

Теперь уже крестьяне пришли в ярость. Они подступили к Отечеству и закричали:

— Что? Что ты сказал? Отдать тебе часть? Урожай получает тот, кто больше всех платит, и баста? А теперь уходи, пока кости целы.

И опечалилось Отечество, и пошло прочь. Оно не отважилось уже зайти в ближайшую деревню, а направилось снова в город и возвратилось туда только поздним вечером. У решетчатых ворот роскошного особняка потянуло оно за колокольчик. Вышел слуга и строго спросил, что ему здесь надо.

— Я твое Отечество и твоего господина тоже. Впусти меня, слуга. Я хочу видеть твоего господина! — решительно вскричало Отечество и нажало на полуоткрытую створку ворот.

Тогда слуга поднял крик: из особняка тотчас прибежало подкрепление, и они вытолкали нищего на улицу. Пришлось Отечеству схитрить: оно превратилось в видение и предстало перед богатым владельцем, когда тот спал.

— Я твое Отечество! У меня большая беда. Помоги мне, господин! — сказало оно человеку, спящему на шелковых пуховых подушках, и подошло совсем близко к постели.

Господин проснулся, угрюмо поднял голову и вздохнул:

— Господи, боже мой! Даже ночью нет от вас, попрошаек, покоя!

А когда он протер глаза и увидел Отечество, то коротко отрезал:

— Я никогда в тебе не нуждался, уходи!.. Я даю в долг деньги и живу на проценты, уходи!

Встреченное такими словами, Отечество всё же не отступилось и повторило свою просьбу. Но владелец особняка уже потерял терпение и закричал во всё горло: