— Эге-гей, госпожа Тишь-Гладь, — прогрохотало у неё прямо над ухом. — Как там поживает мой братец? Ого-го. Наше время — это шум, ох, боже мой, только не надо падать; может, соединиться с Берлином?

— Упаси боже!

И госпожа Тишь-Гладь уже мчится в Буэнос-Айрес, потом в Токио, Лондон, все большие города мира облетела, потому что она всегда стремилась к чему-то большому.

Но везде её настигало:

— Ого-го, как там поживает мой братец?

И везде братья Шум-Гама разговаривали на одном языке, разница была лишь в оттенках: в одном городе больше шумели люди, в другом — машины. Но это были мелкие расхождения большого мирового языка. Госпожу Тишь-Гладь понемножку начал охватывать ужас. Что-то скажет её Шум-Гам? Чего там наплетут-наболтают ему братцы? Вон уж загудели телеграфные провода, вот уж понеслось по всем каналам радиосвязи. Ни о каком примирении тут и думать было нечего. Так шла она, погруженная в свои мысли, и повстречала женщину в белом плаще, сотканном из льдинок. Глаза её сияли лунным светом.

— О чем задумалась? — спросила она. — Знаю я, чего тебе не хватает. Я Тишина, Мертвая Тишина. Хочешь, я подую на этот мир и всё стихнет тот час же?

Со страху согласилась Тишь-Гладь, и подула тогда Тишина во все стороны и исчезла. И вот спустилась на землю великая тишь. Не слышно ни пения птиц, ни журчанья ручейка. Ни один листок не шелохнется, не зажужжит пчела, ребятишки не шумят поутру, все люди заснули мертвым сном. Над фабричными трубами не поднимется дым. Затихли дома. Затихли вокзалы. Повсюду зловещая тишина. Господин Шум-Гам словно умер. Ничто, ну, совсем ничто, не напоминало о нем. Повсюду одно молчание. Госпожа Тишь-Гладь хотела было всхлипнуть, но не смогла. Хотела она крикнуть, но не смогла произнести ни звука. Безмолвно пошла она по заколдованной земле. Казалось, весь мир обратился в могилу. И вот шла она так, шла по земле и увидела серебряную лестницу, что спускалась прямо с луны. Стала госпожа Тишь-Гладь подниматься и поднималась всё выше и выше, пока не добралась до самого верха. Бр-р-р, как, однако, здесь холодно! Глубокие кратеры, и лед, и снег. Но она продолжала идти, пока не повстречался ей одинокий дом. И кто бы вы думали там сидел? Сама Смерть, а ещё Мертвая Тишина. Но была она не слишком уж тихой, заливалась она громким смехом:

— Ха-ха-ха, здорово я Тишь-Гладь провела! Небось хочется ей вернуть Шум-Гама. Ничего не выйдет. Нет никакого шума, нет никакого гама.

А Смерть сидит себе, что-то под нос бормочет:

— Да-да, но есть одно средство сделать всё, как было: надо только заставить чихнуть слона в зоопарке.

— Как же его заставишь чихнуть? — спросила Мертвая Тишина.

— При помощи лунного снега, милочка, лунного снега. Но до этого ей нипочем не догадаться, куда ей, нашей овечке!

«Ну, погоди у меня, — подумала Тишь-Гладь, — покажу тебе ещё, что почем». Набрала она лунного снега, сколько унести смогла, и скорей, скорей вниз по лестнице, и вот она уже в зоопарке. На земле всё ещё царила Тишина, Мертвая Тишина. Но едва только слон почувствовал хоботом лунный снег, как тут же принялся чихать — а-а-пчхи! апчхи! — и так на весь город. Зарычали тут львы, затрещали попугаи, закричали воробышки, тут и Шум-Гам на ноги вскочил:

— Ах, женушка моя любезная, снилось мне, будто меня что-то душит, словно медведь на меня навалился, страшно было ужасно. Меня заставили быть тихим, это было невыносимо. Нет уж, теперь мне надо как-то встряхнуться, — сказал он и давай шуметь-галдеть, как ни в чём не бывало, на свой обыкновенный манер. Госпожа Мертвая Тишина выглянула в окошко своего лунного домика:

— Что такое? Что случилось?

Вся земля снова шумит-гудит, работает, созидает, суетится, все опять снуют туда-сюда. И как уж Мертвая Тишина ни сердилась, как ни ломала себе голову, так и не додумалась она, как же всё так получилось. А госпожа Тишь-Гладь уж была рада-радешенька, что она снова со своим мужем, потому что только теперь сумела оценить его по достоинству, а господин Шум-Гам наградил её за это звонким, громким поцелуем:

— Славная ты моя Тишь-Гладь, теперь-то уж мы поняли, что значим друг для друга!

Никогда ещё так не шумели фабрики, не гудели пароходы, служанки не выколачивали так усердно ковры, мальчишки не свистели так пронзительно, и люди все говорили:

— Славный шум-гам сегодня. Вот теперь мы, по крайней мере, знаем, что живем.

ВСЕМИРНЫЙ ПРАЗДНИК

Господин Берлин протирает сонные глаза. Тр-тр-тр — стучит по улицам тележка разносчика. Так, а теперь совсем скоро прозвенит по улице трамвай. Ах, если б было можно поспать ещё хоть часок, но — положение обязывает! И он зевает, потом потягивается. Эй, теперь уж пора! Куда же подевалась городская электричка и где трамвай? Ах, лентяи! Ха-ха-ха, хи-хи-хи, — доносится из-под крыш вокзалов, — у тебя что, календаря нет? Ведь сегодня Первое мая. В парках щебечут птицы, воробьи чирикают: праздник, всемирный праздник! Уж кто-кто, а они не могли об этом не знать, ведь дети ещё позавчера заговаривали о красных лентах и бантиках! На больших фабриках и в мастерских так тихо, будто они лишились голоса, а ведь в другое время они ревут так, что оглохнуть можно.

А будильники, которые каждое утро звенели: дззинь-дззинь, сегодня вообще никто не заводил. И заводские сирены, которые обычно свистят: подъем-подъем, бегом-бегом, сюда-сюда, сегодня могли перевести дух. Нет, сегодня праздник, праздник на всей земле. Господин Берлин улыбнулся про себя: как же это он сразу не вспомнил, эх и весело будет! Его дети, милые дети с красными бантиками, — на улицах и площадях; все они — и большие, и совсем маленькие — празднуют сегодня со своими родителями День труда. И будет музыка, много музыки, и зазвучит песня о всемирном братстве.

Да, Первое мая! Смеется ласковое солнце. Всё оживленнее становится в домах, всё многолюднее и многолюднее на улицах, развеваются на ветру флаги; праздничные колонны устремляются к главной площади.

Господин Берлин ликует, он не может сдержать радости, ему необходимо с кем-то поделиться.

— Алло, алло, — начинает он, — доброе утро, сестричка Вена! Привет, привет! Какая сегодня чудесная погода! Знаешь, у меня сегодня все люди на улицах, яблоку упасть негде. — Господин Берлин любит прихвастнуть. — А здесь, посмотри, народу так много, что и плюнуть некуда, и вокруг песни, песни.

— Bon jour, bon jour — что означает «Добрый день», — включается в разговор Париж.

— Первое мая, Первое мая! — ликует Лондон.

Развеваются на ветру яркие красные флаги.

— Алло, Стокгольм, Копенгаген, Петербург, Москва! Бр-р-р, да здесь идет снег! Но как радуются люди, все поют песнь труда, и на всех языках она звучит одинаково.

— Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро! Вот это да, отлично поговорим! Здесь ужасная жара, но тоже — красные флаги.

— Что вы сказали, дружище Берлин?

— Не послать ли немного консервированной жары в Петербург?

— Обратитесь к Нью-Йорку, он прямо так и пышет раскаленным воздухом.

— Не люблю пошлых шуток.

— Ох уж этот господин Берлин!

— Алло, алло, говорит Лейпциг.

— Говорит Бордо.

Да нет, это же настоящий урок географии.

— Говорит Букстехуде.

— Ах ты, моя малышка!

— Да что вы понимаете, приходите и сами увидите — у нас весь город на ногах.

— Говорит Целла-Мелис. Посмотрите лучше, что у нас творится!

— Лангенбилау.

О, теперь деревни пошли! Все сияют, все рассказывают наперебой — здорово получилось!

Все кружится, звенит и ликует: всемирный праздник, всемирный праздник. День созидающего, день борющегося труда. И всё гремит на улице и поет в гигантском хоре:

— Первое мая, Первое мая!

ОСКАР МАРИЯ ГРАФ

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ОДНАЖДЫ С ОТЕЧЕСТВОМ

И захотелось однажды Отечеству узнать, кто его больше всех любит, и приняло оно человеческое обличье, и оделось, и решило посетить самых разных своих жителей. Опустившись на свою родную землю, оказалось оно перед огромным зданием в центре оживленного города и услышало громкую музыку. Стояла мягкая, теплая ночь, и люди в черных сюртуках и шляпах бесконечными рядами шли по улицам и переулкам и исчезали в этом здании. Они пели и веселились, казалось, задора им было не занимать. Гордое многокрасочное знамя реяло над каждым рядом, за ним шли трубачи и барабанщики. На всё это было приятно смотреть.