Но чем он более бесился, тем сильнее становился шум. Наконец начали бросать в него камнями, яблоками и чем попало. Он скрылся.
— Боже всемогущий! — воскликнул каммердинер. — Из окна их превосходительства выглядывало какое-то маленькое чучело. Что это? Как забрался этот урод в спальню их превосходительства?
Тут он бросился вверх; но спальня министра заперта по-прежнему. Он осмелился постучать тихонько в двери — нет ответа.
Между тем, Бог знает почему, в толпе перед домом начали поговаривать, что маленькое чудовище, стоявшее перед окном, в самом деле крошка Цахес, принявший пышное прозвание Циннобера. Говор этот становился все сильней и сильней.
— Долой эту маленькую бестию! — закричал вдруг кто-то что есть мочи, и за ним в то же мгновение: — Долой! Запереть его в клетку, показывать за деньги на площади, обложить его сусальным золотом и отдать детям вместо игрушки. Вверх, вверх!! — И вся толпа ринулась в дом.
— Ваше превосходительство, опасность, слышите ли, опасность! Ваше превосходительство — да куда же вас… Боже, прости мое прегрешение! Да куда же вы изволили деваться?
Так восклицал камердинер, бегая в отчаянии по комнатам, но только насмешливый отголосок вторил его воплям. Циннобер исчез. Вдруг шум на лестнице замолк. Звучный женский голос говорил что-то народу. Камердинер взглянул в окно — народ выходил из сеней тихо, перешептываясь и значительно посматривая на окна.
— Опасность, кажется, прошла, — говорил камердинер. — Теперь их превосходительство, верно, выйдут из своего убежища.
Он вошел опять в спальню. Вдруг, взглянув случайно на большой серебряный сосуд с ручкой, стоявший всегда подле туалета, как драгоценный подарок князя, он увидал, что из него торчат тоненькие, маленькие ножки.
— Боже! — воскликнул он в ужасе. — Если не ошибаюсь, это ножки их превосходительства, моего господина. Ваше превосходительство, что это вы?
Ножки оставались недвижны. Поняв все величие опасности, в которой находилось его превосходительство, камердинер откинул всякое уважение и схватил его за ноги. Он был мертв. На громкие вопли камердинера сбежалась вся дворня. Послали за лейб-медиком. Между тем верный камердинер обтер труп своего господина, положил его на постель и укрыл шелковым одеялом, так что видна была только маленькая, сморщившаяся мордочка.
Тут вошла девица фон-Розеншён, только что успокоившая толпу Бог знает каким образом. Она подошла к холодному трупу, а за ней старая Лиза, родная мать крошки Цахеса. Мертвый Циннобер казался лучше, чем при жизни. Крохотные глазки его закрылись, уста улыбались, а черные волосы рассыпались длинными роскошными локонами. Девица фон-Розеншён провела несколько раз рукою по волосам и снова заблестела огнистая полоска, но уже тусклее.
— А! — воскликнула девица фон-Розеншён радостно. — Ты сдержал свое слово, великий Проспер Альпанус! Он избег позора!
— Ах, Боже мой! — завопила старая Лиза. — Да это не крошка Цахес! Мой Цахес никогда не был так хорош. Так я напрасно пришла в город. Зачем же обманули вы меня, прекрасная госпожа?
— Не ропщи, старушка, — возразила девица. — Если б ты выполнила мой совет в точности и не предупредила меня, все пошло бы иначе. Повторяю еще раз, покойный — твой сын, твой крошка Цахес.
— Ну, если он в самом деле мой сын, — воскликнула старушка с блестящими от радости глазами, — так я наследница всех этих драгоценностей, этого дома!
— Нет, — сказала девица, — ты пропустила настоящее мгновение, в которое могла приобресть и богатство, и почести. Я уж сказала тебе однажды, что богатство не суждено вам.
— Так по крайней мере отдайте мне моего крошку, — вопила старушка со слезами на глазах. У нашего пастора много чучел; он набьет и моего крошку Цахеса, и я поставлю его, в этом красном кафтане с широкой лентой и с звездой, на шкап, на вечную память.
— Ты не помнишь, что ты говоришь, — заметила девица почти с досадой.
Старуха начала рыдать и вопить.
— Ну, что же мне, что мой крошка Цахес сделался богатым, знатным господином, — говорила бедная. — Если б он остался у меня, никогда не попал бы он в эту проклятую лохань; он жил бы еще и теперь, и я видела бы от него еще много радостей. По-прежнему носила бы я его в плетенке, и люди помогали бы мне из сострадания.
В сенях раздались шаги. Девица фон-Розеншён выслала старуху, сказав, чтоб она подождала ее у крыльца, и, подошед к трупу, наняла тихим, дрожащим от сострадания голосом:
— Бедный Цахес, невинный пасынок природы! Я желала тебе добра. Может быть, я поступила безрассудно, вообразив, что мой прекрасный дар проникнет в глубину души твоей и возбудит сознание, что ты не тот, за кого тебя принимают, что по крайней мере постараешься уподобиться тому, на чьих крылах возносился все выше и выше. Но твой ленивый, безжизненный дух не пробуждался, ты оставался по-прежнему грубым, дерзким невеждой… О, если б ты был хотя немного поумнее, никогда не подвергся бы ты этой позорной смерти. Проспер Альпанус сделал, что тебя мертвого примут опять за то, чем ты был, по моему дару, при жизни. Почивай с миром, бедный крошка!
Только что Розабельверде оставила комнату, в нее вбежали камердинер с лейб-медиком.
— Боже! — воскликнул последний, удостоверившись, что не осталось никакого средства возвратить жизнь Цинноберу. — Скажите, почтеннейший г. камердинер, как это случилось?
— Ах, любезный г. доктор, возмущение или революция, что, я думаю, все равно, свирепствовало в сенях ужаснейшим образом. Их превосходительство, опасаясь за свою драгоценную жизнь, вероятно, хотели спрятаться за туалет, поскользнулись и…
— Так он умер от боязни умереть! — сказал лейб-медик торжественно и с чувством.
Тут двери распахнулись снова и в спальню вбежал князь Варсануфиус, бледный, а за ним семь камергеров еще бледнее.
— Правда ли? Правда ли? — восклицал он и, увидав труп Циннобора, отскочил назад.
— О, Циннобер! — воскликнул он, подняв глаза к небу.
— О, Циннобер! — воскликнули за ним семь камергеров, вынули, подобно ему, платки из карманов и прижали к глазам.
— Какая потеря! — начал князь чрез несколько минут сердце раздирающего молчания. — Какая невознаградимая потеря! Лейб-медик! И вы дали умереть такому человеку!.. Скажите, как это могло случиться… какая причина… отчего умер невознаградимый?
Лейб-медик осмотрел тщательно малютку, ощупал все места, где прежде бился пульс, провел рукою по волосам, высморкался и начал:
— Всемилостивейший государь! Если б я захотел ограничиться поверхностью, я мог бы сказать, что мудрый министр умер от прекращения дыхания, каковое прекращение произведено совершенною невозможностью переводить дух, каковая невозможность, в свою очередь, произведена стихией, гумором, в которой его превосходительство погрузились. Я мог бы сказать, что они, таким образом, умерли гумористическою смертью; но я решительно чужд таковых тщедушных объяснений, чужд страсти выводить из физических начал то, что естественно и неопровержимо вытекает из начал чисто психических… Всемилостивейший государь! Первый зародыш смерти достопочтенного министра заключается в ордене Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками.
— Как? — воскликнул князь, взглянув на лейб-медика гневно. — Как? Что вы говорите? Орден Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками, — орден, который покойный носил для блага государства с таким достоинством, — причина его смерти! Докажите это, или… Камергеры, что вы на это скажете?
— Он должен доказать, или… — воскликнули семь бледных камергеров, и лейб-медик продолжал:
— Всемилостивейший князь! Я докажу, и потому не нужно никакого или. Тут вот какая связь: тяжелый орденский знак и в особенности пуговки на спине действовали вредоносно на нервные узлы позвоночного столба. В то же время орденская звезда производила немалое давление на узловато-волокнистое вещество, находящееся между грудобрюшной преградой и верхней брыжеечной артерией, которое мы называем утробным сплетением и которое предоминирует в лабиринтной ткани вообще всех нервных сплетений. Этот предоминирующий орган находится в чрезвычайно разнообразном соотношении с мозговой системой; после этого, естественно, что вредоносное влияние на узлы переносилось и на сию последнюю. Свободное же отправление мозговой системы не есть ли необходимое условие сознания, личности, как выражение совершеннейшего соединения целого в одном фокусе? Жизненный процесс не есть ли деятельность в обеих системах, в узловатой и в мозговой? Коротко, вредоносное влияние на узловатую систему расстроило отправления психического организма. Сперва появились угнетающие идеи о невознагражденном самопожертвовании для блага государства через тягостное ношение упомянутого ордена и т. д. Расстройства эти сопрягались все более и более, появилось совершенное разногласие между узловатой и мозговой системами, наконец, совершенное уничтожение самосознания, личности. Это состояние мы обозначаем словом смерть. Да, всемилостивейший государь, министр лишился своей личности еще прежде и потому был уже совершенно мертв, когда повергся в этот роковой сосуд. А поэтому и причина смерти его не физическая, а чисто психическая.
