– Ну, слава Богу, немного разобрался, – сказал Саша старичку Сушкину, – теперь ярлычки навяжу.

– А это ещё что? – спросил хозяин.

– Совсем было забыл: это из деревни привёз мужик своё изделье, я по копейке купил у него этих кукол, так себе, скелетцы раздетые, ну просто дрянь. Вот сюда их бросить, в пустой ящик.

И Саша высыпал несколько десятков деревянных кукол в пустой ящик под полкой и задвинул его. Скелетцы загремели, насыпаясь один на другого. Их деревянные чёрные глянцевитые головки забились друг о друга; ручки, приделанные на тряпочках, перепутались; прямые деревянные ножки с накрашенными розовыми башмачками торчали неловко во все стороны. Скелетцам было темно, тесно, скучно и неловко лежать в ящике, и скоро о них забыли.

Недалеко от города Т…, в сельце Красные Поля, было большое волнение не только в барском доме, но и на дворне, и в деревне.

Провезли на барский двор большую красивую ёлку, и на ёлку пригласили всех дворовых детей и многих деревенских. Сама барыня, Ольга Николаевна, с утра собиралась в город Т…, записывала на длинном листе бумаги, что нужно купить для ёлки, а дети бегали по всему дому, громко объявляя, что мама купит целую тысячу игрушек для всей деревни, и пряников, конфет и орехов. Она сейчас едет в город.

– И мы сами будем золотить орехи и насыпать в картонажи конфетки, – кричал маленький толстяк Илья, любивший покушать сладости.

– Ну, уж ты не можешь, ты мал, ты только есть будешь, – говорила девятилетняя живая и бедовая Таня.

– А мисс Ханна обещала сделать цветы, это будет очень красиво, – объявил маленький Леля.

– Маша, Маша, поди к мама, скажи ей, что нужно для цветов разноцветной бумаги, и клею, и проволоки, – сказала по-английски мисс Ханна.

– Она всё переврёт, – вмешалась черноглазая быстрая Таня и помчалась сама через все комнаты в спальню матери.

Степенный Серёжа, игравший в зале гаммы, посмотрел на пролетавшую мимо него сестру и пробормотал:

– И чего волнуются, я совсем не люблю ёлок, одна суета и жара.

Но он встал и посмотрел в окно. У подъезда стояла тройка рослых гнедых лошадей. Старый кучер Филипп Родивоныч, закутанный в тулуп сверх полушубка, в огромных рукавицах, в надвинутой на уши большой барашковой шапке дожидался своей барыни.

Мороз был сильный, градусов двадцать. Солнце низко ходило и плохо грело в эти короткие декабрьские дни. Лошади подрагивали и водили ушами, нетерпеливо постукивая острыми подковами о мёрзлую землю.

Наконец Серёжа дождался, как вышла его мать, тоже закутанная в две шубы; он видел, и как экономка Дунечка распихала по уголкам саней мешки и кулёчки для провизии, что-то приказывая кучеру Родивонычу, и Серёжа, постучав в раму окна пальцами, кивнул в окно матери и, проводив глазами заскрипевшие по морозу троичные сани, сел опять к роялю.

Ольга Николаевна въехала на шоссе, обгоняя крестьянские подводы. Зазябшие мужики, согреваясь ходьбой и похлопывая руками в больших кожаных рукавицах, шли возле своих саней, подгоняя заиндевевших лохматых лошадок, вёзших в город продажный овёс.

– Тоже к празднику кое-что купить надо, – заметил кучер Родивоныч, – везут овёс продавать.

Один обоз обогнали, поравнялись с другим. К одним из саней привязана была лохматая корова; в санях сидела баба.

– Ишь, Ивановна корову ведёт в город продавать, – продолжал вслух рассуждать Родивоныч, – не осилила зиму прокормить, корму не хватило.

– Это вдова? – спросила Ольга Николаевна.

– Да; Сидор, ея муж, летось чахоткой умер, трое малых детей осталось.

Ольга Николаевна ощупала в мешке кошелёк. Она взяла сто рублей для подарков и покупок к праздникам и для ёлки, и ей стало неловко и скучно на душе.

– Стой, Родивоныч, – сказала вдруг она. Подвода с коровой поровнялась с санями Ольги Николаевны.

– Ивановна, подойди, ты ведёшь корову продавать? – спросила она.

– Что делать, Ольга Николаевна, – кормить нечем.

– Не продавай корову, вот тебе, – сказала Ольга Николаевна, достав на морозе окоченевшими пальцами кошелёк и подавая Ивановне двадцатипятирублевую бумажку.

– Бери же, Ивановна, и поезжай домой, к детям; это тебе мой подарок к празднику, – прибавила Ольга Николаевна, пряча кошелёк и руки в муфту. – Ну, поехали, – обратилась она к Родивонычу.

– И это радость моей душе к празднику, – тихо прошептала Ольга Николаевна и вспомнила, как на днях старая няня подала нищему монетку и, отходя, перекрестилась.

Ивановна в своём плохом, стареньком полушубке и рваном платке на голове совсем закоченела от удивления, радости и холода, не могла сказать ни слова.

Когда она, наконец, собралась поблагодарить барыню, та уже далеко отъехала на своей гнедой тройке, и Ивановна, перекрестившись, поблагодарила Бога.

Она завязала в уголок платка двадцатипятирублёвую бумажку и, повернув лошадь, поехала домой, раздумывая о том, какая будет дома радость ребятам. Они так плакали сегодня утром, когда провожали свою корову.

Ольга Николаевна, приехав в город, обогрелась в знакомой лавке, где толпа народа закупала разную провизию к праздникам, и заказала суетившимся приказчикам покупки.

Она сняла свою вторую шубу, велела отпрячь гнедых и дать им корму. Потом она пошла в игрушечную лавку Сушкина.

Молодой приказчик Саша очень старательно кланялся богатой покупщице и стал показывать игрушки. Долго выбирала Ольга Николаевна разные игрушки: куклу, посуду, инструменты, декалкомании (переводные картинки. – Ред.) и наклейки, – каждому ребёнку, что он любит.

Илюша любил лошадей, ему купили конюшню со стойлами и лошадками в них; потом инструменты, и ружьё, которое стреляло и пробкой, и горохом. Маленькой Маше купили двух кукол и тележку; Леле – часы с цепочкой, кувыркающихся паяцов и органчик с музыкой. Серёжа был серьёзный мальчик, и ему Ольга Николаевна купила альбом, много декалькоманий и наклеек, ещё настоящий ножик, в котором было девять разных инструментов: подпилок, отвёртка, шило, ножницы, штопор и прочее. Кроме того, была выписана из Москвы книга о птицах.

Черноглазой Тане Ольга Николаевна выбрала настоящий чайный сервиз с розовыми цветочками, лото с картинками, и ещё красивый рабочий ящик, в который положили ножницы, катушки, иголки, ленточки, крючки, пуговицы, – всё, что нужно для работы, – и хорошенький серебряный напёрсток с красным камешком на дне.

– Ну, слава Богу, всем выбрала, – сказала Ольга Николаевна, – теперь, Саша, давайте мне разных игрушек для ребят и всяких украшений на ёлку.

Саша принёс большой коробок, и в него стали класть хлопушки, картонажи, фонари, восковые свечи, блестящие вещицы, бусы и прочее. Для подарков же ребятам Ольга Николаевна спросила лошадок и кукол. Надо было выбирать игрушки и своим детям, и ребятам, попроще и подешевле; двадцать пять рублей были отданы Ивановне, и надо было теперь поменьше тратить денег. Она выбрала тридцать маленьких лошадок на колёсиках и спросила кукол.

В это время к лавке подъехал молодой мужик и, подойдя к Саше, с весёлой улыбкой спросил для своего парнишки игрушку на пятачок.

Молодой приказчик порылся в лошадках, достал одну и подал мужику.

– Ведь эти вы для меня отобрали, – сказала Ольга Николаевна.

– Нет-с, эта вам не годится.

– Почему?

Саша молчал.

Ольга Николаевна взяла из рук мужика лошадку и увидала, что одна нога надломлена и колёсик отскочил совсем.

– И вам не стыдно, Саша, подсовывать этому бедному мужику непременно сломанную лошадку.

Саша покраснел и стал оправдываться, говоря, что не заметил. Плутовские глаза его забегали, он переменил худую лошадку на крепкую, подал мужику и взял у него пятачок.

Мужик учтиво поблагодарил, опять улыбнулся и вышел.

– Я у вас на 40 рублей покупаю, мне не годится, по-вашему, сломанная лошадка, а бедному годится? Стыдно, Саша, стыдно, – продолжала упрекать приказчика Ольга Николаевна. – Ну, теперь дайте мне недорогих раздетых кукол.

– Таких нет-с, – ответил Саша.