Я прекратил бессильное сопротивление и наблюдал за ними – мне позволили разделить их находку. Ящик, застежки которого были сорваны ударом, содержал множество бумаг и ценных вещей; но мои глаза видели лишь одно. Это была фарфоровая миниатюра молодого человека в аккуратно завитом парике и с инициалами «Дж. Х.». Лицо было таким, что, глядя на него, я мог бы подумать, будто рассматриваю собственное отражение.

На следующий день меня привели в эту комнату с решетками на окнах. Однако через старого слугу, к которому я с младенчества питал нежность и который тоже любит кладбища, я продолжал узнавать новости. Всё, что я осмелился рассказать о своем пребывании внутри усыпальницы, вызывало лишь сочувственные улыбки. Отец утверждает, что я ни разу не проходил за цепи у входа, и клянется, что ржавый замок не трогали пятьдесят лет. Он даже говорит, будто вся деревня знала о моих походах к склепу и что меня часто видели спящим в беседке снаружи мрачного фасада, с полуоткрытыми глазами, прикованными к щели, ведущей внутрь.

Против этих слов у меня нет вещественных доказательств: ключ был потерян в борьбе той страшной ночью. Знания о прошлом, почерпнутые на ночных встречах с мертвыми, отец объясняет моей страстью рыться в древних томах семейной библиотеки. Если бы не мой старый слуга Хирам, я бы уже почти поверил в собственное безумие. Но Хирам, верный до конца, не утратил веры в меня – и сделал то, что побудило меня обнародовать эту историю. Неделю назад он взломал замок на цепях всегда приоткрытого склепа и спустился с фонарем в мутную глубину. На плите в нише он обнаружил старый, но пустой гроб, на потускневшей табличке которого было выбито одно-единственное слово: Джервас.

Жизнь – вещь отвратительная; а за кулисами того, что нам о ней известно, скрываются демонические намеки на истину, которые порой делают ее в тысячу раз омерзительнее. Наука, и без того угнетающая своими шокирующими откровениями, в конечном счете может стать истребителем нашего вида – если мы и вправду являемся отдельным видом, – ибо человеческий разум не вынес бы груза ее невообразимых ужасов, окажись они выпущены на волю. Если бы мы доподлинно знали, кто мы такие, мы бы поступили так же, как сэр Артур Джермин: в одну из ночей он облился маслом и поджег свою одежду. Никто не стал собирать его обугленные останки в урну или ставить ему памятник; в найденных бумагах и в одном предмете из ящика обнаружилось нечто такое, что заставило людей желать лишь одного – забвения. Те немногие, кто был с ним знаком, теперь и вовсе отрицают, что он когда-либо существовал.

Артур Джермин вышел на пустырь и сжег себя после того, как увидел пришедший из Африки предмет. Именно этот предмет – а вовсе не его собственная странная наружность – заставил его покончить с собой. Многие не захотели бы жить, обладая чертами Артура Джермина, но он был поэтом и ученым, а потому не придавал этому значения. Жажда знаний была у него в крови: его прадед, сэр Роберт Джермин, был выдающимся антропологом, а прапрапрадед, сэр Уэйд Джермин, одним из первых исследователей бассейна Конго, оставившим ученые труды о его племенах, животных и древних памятниках. Сэр Уэйд обладал интеллектуальным рвением, граничившим с манией; его причудливые гипотезы о доисторической белой цивилизации в Африке вызвали лишь насмешки после выхода его книги «Наблюдения касательно различных частей Африки». В 1765 году этого бесстрашного исследователя поместили в сумасшедший дом в Хантингдоне.

Безумие преследовало всех Джерминов, и окружающие радовались, что род этот был немногочислен. Артур стал последним в своей линии. Джермины никогда не выглядели вполне нормальными – в их облике всегда сквозило нечто неправильное. Судя по семейным портретам, до времен сэра Уэйда они были вполне миловидны, но именно с него началось вырождение. Его дикие рассказы об Африке внушали друзьям одновременно восторг и ужас. Безумие проявлялось и в его коллекции трофеев – вещей, которые вряд ли стал бы хранить здравомыслящий человек, – и в той восточной замкнутости, в которой он держал свою жену. По его словам, она была дочерью португальского торговца, встреченного им в Африке, и совершенно не выносила английских обычаев. Она сопровождала его вместе с маленьким сыном после второго долгого путешествия и отправилась с ним в третье, из которого так и не вернулась. Никто не видел ее вблизи; даже слуги знали лишь ее буйный и странный нрав. В доме она занимала дальнее крыло, и прислуживал ей только сам муж. Сэр Уэйд проявлял необычайную заботу о семье: когда он уезжал, за его сыном присматривала лишь отвратительная чернокожая женщина из Гвинеи, а после смерти леди Джермин он и вовсе взял весь уход за мальчиком на себя.

Однако безумцем сэра Уэйда считали прежде всего из-за его речей. В просвещенном восемнадцатом веке ученому не подобало разглагольствовать о диких сценах под конголезской луной, о циклопических стенах забытого города, поросших лианами, и о безмолвных каменных ступенях, уходящих в бездну катакомб. И уж совсем неразумно было бредить о живых существах, обитающих в таких местах, – созданиях наполовину джунглевых, наполовину принадлежащих этому богомерзко древнему городу. О существах, которых даже Плиний описал бы со скепсисом; о вещах, возникших после того, как человекообразные обезьяны наводнили умирающий город. Вернувшись домой в последний раз, сэр Уэйд с дрожью жуткого упоения хвастался своими находками в джунглях. В конце концов, рассказы о «жителях руин» стали причиной его заточения в сумасшедший дом. Сам он, кажется, был даже благодарен за решетки на окнах в Хантингдоне – он словно искал в них защиты от собственного дома, которого начал бояться. Спустя три года он скончался.

Сын Уэйда, Филип Джермин, был человеком в высшей степени своеобразным. Обладая сильным внешним сходством с отцом, он вел себя настолько грубо, что его повсюду избегали. Хотя он не унаследовал явного безумия, Филип был безнадежно туп и подвержен вспышкам неуправляемой ярости. Он был невысок, но наделен невероятной силой и ловкостью. Женившись на дочери егеря, в которой подозревали цыганскую кровь, он еще до рождения сына завербовался на флот простым матросом. О нем слышали как о сильном и ловком моряке, ходившем к берегам Африки, но в итоге он бесследно исчез одной ночью, когда его корабль стоял на рейде у побережья Конго.

В его сыне, Роберте Джермине, семейная странность приняла роковой оборот. Высокий, обладающий своеобразной восточной грацией при некоторых нарушениях пропорций, Роберт начал карьеру как исследователь. Именно он первым систематизировал коллекцию своего безумного деда. В 1815 году он женился на дочери виконта Брайтхолма, которая родила ему троих детей; старшего и младшего из них никогда не показывали на людях из-за их пугающего уродства. Удрученный этими бедами, сэр Роберт искал забвения в работе и дважды возглавлял экспедиции вглубь Африки. В 1849 году его второй сын Невил – угрюмый и высокомерный человек – сбежал с танцовщицей, но через год вернулся вдовцом с младенцем Альфредом, отцом будущего Артура Джермина.

Друзья считали, что сэра Роберта подкосило горе, но истинной причиной его краха, вероятно, стал африканский фольклор. Собирая легенды племени онга, он надеялся найти подтверждение рассказам деда о «городе белых обезьян». 19 октября 1852 года исследователь Сэмюэл Ситон привез ему рукопись с заметками о «белом боге», правящем в затерянном городе. О чем именно они говорили – осталось тайной, ибо вскоре разыгралась кровавая трагедия. Сэр Роберт задушил Ситона в библиотеке, после чего убил всех троих своих детей, включая Невила, который пытался защитить своего двухлетнего сына Альфреда. Самого сэра Роберта успели схватить, и через два года он умер от удара, так и не произнеся за всё это время ни единого слова.

Сэр Альфред Джермин унаследовал титул в четыре года, но аристократическая жизнь его не влекла. В двадцать лет он ушел в мюзик-холл, а в тридцать шесть бросил жену и ребенка ради бродячего цирка. Конец его был ужасен. В цирковой труппе был огромный самец гориллы, отличавшийся светлой окраской и удивительным послушанием. Альфред был странно очарован этим зверем; они часами смотрели друг на друга сквозь прутья клетки. В конце концов баронет добился разрешения дрессировать животное. Однажды утром в Чикаго во время репетиции боксерского матча горилла нанесла удар сильнее обычного. Свидетели не любят вспоминать последовавшее: сэр Альфред издал пронзительный, нечеловеческий вопль, повалил зверя на пол и начал бешено вгрызаться в его волосатое горло. Горилла быстро пришла в себя, и прежде чем подоспела помощь, тело баронета превратилось в бесформенное месиво.