Столица

Щелкунчик снова хлопнул в ладошки. Розовое озеро тотчас заволновалось, волны с плеском подымались выше и выше, и Мари увидела, как издали приближается лодка в виде раковины, сверкающая разноцветными драгоценными камнями, которую несли по озеру два золоточешуйчатых дельфина.

На берег соскочили двенадцать хорошеньких арапчат в головных уборах и юбочках из разноцветных пёрышек колибри и осторожно перенесли в раковину сперва Мари, а потом Щелкунчика, и лодка тотчас же помчалась по озеру.

Какой же счастливой чувствовала себя Мари! Благоухающий цветами ветерок обдувал её раскрасневшиеся щёки, дельфины рассекали хрустальные волны, так что они подымались сверкающими и искрящимися дугами, а когда ниспадали, то казалось, будто нежные серебристые голоса поют:

По Розовому озеру

Кто плывёт?

Это наша фея!

Мушки – «жу-жу!».

Рыбки – «флип-флоп!».

Лебеди – «ту-ру-ру-ру!».

Птички – «цвик-цвик!».

Волны, вы не засыпайте,

Пойте, двигайтесь, играйте!

Плывёт к нам наша фея.

Ах, волны, поживее!

Журчите, струитесь,

Вперёд стремитесь!

Клинг-кланг!

Но пение водяных струй, по-видимому, совершенно не нравилось двенадцати арапчатам, которые сидели в раковине сзади. Они так трясли своими зонтиками, что листья финиковой пальмы, из которых они были сплетены, издавали оглушительный треск. При этом арапчата отбивали ногами какой-то странный ритм и пели:

Флип-флап-флоп, флип-флап-флоп!

Тип-тап-топ, тип-тап-топ!

Нам никак нельзя молчать,

Мы всегда должны кричать.

Любы стук нам, треск и гром,

Любо слышать шум кругом!

Эй вы, рыбы, флип-флап-флоп!

Эй вы, птицы, тип-тап-топ!

Живо! Флип-флоп!

Живо! Тип-топ!

– Эти арапчата – отличные ребята, – несколько смущённо заметил Щелкунчик, – но своим пением взбаламутили всё озеро.

И в самом деле над озером вскоре послышались громкие чудесные голоса, но Мари не обращала на них внимания, а смотрела в благоухающие розовые волны, из которых ей улыбалось лицо хорошенькой девочки.

– Вы только посмотрите, господин Дроссельмайер! Там, внизу, мне улыбается принцесса Пирлипата. Да посмотрите же наконец! – всплеснула руками Мари.

Но Щелкунчик, печально вздохнув, возразил:

– Это не принцесса Пирлипата, а вы, и только вы; это ваш собственный прелестный образ так чудно улыбается из каждой розовой волны.

Мари от стеснения отвернулась и закрыла глаза, и в то же мгновение двенадцать арапчат вынесли её из раковины на берег.

Девочка посмотрела по сторонам и поняла, что очутилась в небольшой рощице, почти такой же прекрасной, как Рождественский лес, – так всё в ней сверкало и искрилось. Особенно её поразили редкостные плоды на деревьях: они были не только удивительных цветов, но и пахли совсем по-особенному.

– Мы в Джемовом лесу, – сказал Щелкунчик, – а вот и столица.

Что за зрелище открылось перед Мари! Уж не знаю, дети, как и описать вам красоту и великолепие города, широко раскинувшегося на цветочном лугу. Не только стены и башни сверкали ярчайшими красками, но и сама форма построек была столь изысканна, что ничего подобного не найдёшь в целом свете, так как на крышах домов лежали искусно сплетённые венки, а башни обвивали зелёные гирлянды.

Когда они проходили через ворота, построенные из печенья и засахаренных фруктов, серебряные солдатики отдали им честь, а какой-то человечек в парчовом халате бросился на шею Щелкунчику и воскликнул:

– Добро пожаловать, дорогой принц, добро пожаловать в Конфетград!

Мари немало удивило, что столь почтенный господин называет молодого Дроссельмейера принцем, но тут она услышала целый хор тоненьких голосков, смех, шутки и пение, что не могла уже больше ни о чём думать и тотчас же спросила Щелкунчика, что это всё значит.

– О, ничего особенного! Конфетград – многолюдный и праздничный, здесь каждый день веселятся.

Через несколько шагов они очутились на большой базарной площади, представлявшей собой великолепнейшее зрелище. Все балконы и галереи домов были сделаны из резного леденца. В самом центре, как обелиск, возвышался облитый глазурью торт, а вокруг него четыре искусно сделанных фонтана били струями оршада, лимонада и других превосходных сладких напитков, а бассейны были наполнены кремом, который все желающие черпали ложками. Но лучше всего были хорошенькие человечки, тысячами толпившиеся здесь, кричавшие, смеявшиеся, шутившие и певшие, – они и поднимали тот весёлый гам, который Мари услышала ещё издали. Тут были разодетые кавалеры и дамы, армяне и греки, евреи и тирольцы, офицеры и солдаты, священники, пастухи и арлекины – одним словом, люди всех племён и сословий, какие только бывают на свете.

В одном углу площади было особенно шумно; народ расступился, так как в это время проносили в паланкине Великого Могола, которого сопровождали девяносто три вельможи и семьсот невольников.

Так уж случилось, что в это же самое время на другом конце площади устраивали праздничное шествие рабочие рыбного цеха, и собралось их человек пятьсот.

К сожалению, турецкому султану тоже захотелось проехаться по базару с тремя тысячами янычар, и сюда же явилась религиозная процессия, которая с музыкой и песнопением «Возблагодарим могучее солнце» устремилась прямо к торту.

Тут поднялся невероятный крик и сумятица. Скоро раздались и стоны, так как один рабочий во время свалки отбил голову брамину, а Великого Могола чуть не задавил арлекин.

Шум становился всё неистовее, и уже пошли в ход палки, как вдруг человек в парчовом халате, который в воротах величал Щелкунчика принцем, вскарабкался на торт и, ударив три раза в звонкий колокол, трижды провозгласил:

– Кондитер! Кондитер! Кондитер!

Шум мгновенно стих, каждый постарался выбраться из свалки как мог, а потом, когда запруженные дороги освободились, испачканного Великого Могола очистили щёткой, насадили брамину голову, и веселье возобновилось.

– Кто такой Кондитер, господин Дроссельмайер? – спросила Мари.

– Кондитером здесь называют неведомую, но весьма грозную силу, про которую думают, что она может делать с людьми всё, что ей угодно; это рок, правящий этим маленьким весёлым народом, и они так его боятся, что при одном только упоминании о нём утихает даже самый сильный шум, как это вам сейчас доказал господин бургомистр. Все забывают о земных невзгодах, о сломанных рёбрах и синяках на лбу, а углубляются в себя и думают: «Всё прах и суета, и что такое жизнь человеческая?»