Короче говоря, эти сто названий — не более чем информация к размышлению, заметки на полях, фрагмент картины. Любой волюнтаристский список, высеченный в мраморе, выглядит нелепо. И слишком удобно было бы жить, если бы лучшее и любимое вправду собиралось в красивые круглые числа.
Тут самое время заметить, что я никогда не считал себя экспертом по хоррору. Мой интерес к этому жанру сугубо любительский. Я немало смотрел, кое-что читал, уже лет десять составляю в изданиях, в которых работаю, специальные хоррор-топы под Новый год. Но рядом с настоящими хоррор-фанатиками, которые, разбуди их среди ночи, перечислят последовательность смертей в четвертой «Пятнице, 13-е» (кстати, неплохой), я, конечно, салага. Эта книжица — моя робкая попытка не стать членом клуба, нет, но заглянуть, расплющив нос о стекло, в этот волшебный мир, где с чердака доносится хохот, из подвала — бряцание цепей, по стене течет кровь и никогда не видать солнечного луча.
В России разговор о хорроре всегда сопровождался лексической неловкостью, подчеркивающей, что речь идет про чужое (как, чего уж там, обычно и было). Мало что можно описать без помощи корявых англицизмов, которые вдобавок не всегда понятны окружающим. Слэшер все худо-бедно выучили, но уже сплэттер поставит многих в тупик. Как перевести «gore»? Что делать с «jump scare»? Собственно, и слово «хоррор» вошло в обиход не так давно, на наших глазах вытеснив уютный, но громоздкий «фильм ужасов», доставшийся в наследство от видеосалонов. Я старался обойтись без субкультурных терминов, но важно помнить, что без языка не может быть настоящего понимания — и это одна из причин, по которой хоррор важно не только смотреть, но и обсуждать.
О том, что его будут смотреть, волноваться не приходится: чем дальше, тем очевиднее, что в XXI веке хоррор — едва ли не самый живой из киножанров. У него разработанная мифология, преданная фан-база, а главное, низкий порог входа: звезды и большие бюджеты, как показывает практика, хоррору чаще всего только вредят.
Вдобавок окружающая действительность определенно располагает не к ромкомам. Киноужасы с самого начала были накрепко соединены с ужасной реальностью: немецкий экспрессионизм, в котором сформировался жанр, родился на руинах Первой мировой. На протяжении ста лет болезни человечества отражались в фильмах, перечисленных в этой книге, так же, как и индивидуальные болезни человека. И сегодня можно констатировать, что хоррору есть чем заняться. Мир, в котором фильм «Ужасающий III» собирает в прокате 100 миллионов долларов, — по-настоящему больной мир.
Ведь что такое хоррор? Это поражение нормы. Жизнь, какой она вроде бы задумана, вдруг дает трещину (метафора, которой ваш автор склонен злоупотреблять). Группа друзей должна спокойно съездить на природу. Студентки должны без проблем принять душ. Ребенок должен произнести перед зеркалом любое имя любое количество раз, и ничего не произойдет. Хоррор указывает нам на то, что порядок вещей нарушен. И пусть эти фильмы могут кратковременно испортить сон или как минимум аппетит, на длинной дистанции их действие, конечно, терапевтическое. Хорроры — не болезнь, а лекарство. Проживая чудовищное перед экраном, мы приручаем его, превращаем иррациональное в относительно понятное.
Каждому фильму в моем списке соответствует одна фобия, с ним связанная. Это выглядит шуткой, однако в ней куда больше правды, чем хотелось бы. Я побаиваюсь голубей, хиппи и людей, которые громко говорят. Я считаю себя обычным трезвомыслящим человеком, но не стану спорить (в том числе со своими близкими), что увлечение хоррорами может насторожить. Более подозрительны только люди, которые принципиально отказываются их смотреть.
Я хотел бы, чтобы эта книжка была больше, — фильмы, не прошедшие отбор, теперь приходят ко мне по ночам и молча стоят в темноте. Я хотел бы, чтобы здесь было больше классики, и больше новинок, и еще больше фильмов не на английском языке, и еще больше фильмов по сценариям Ларри Коэна. Но сто — тоже не так мало. Едва ли кому-то понравится все подряд. Но я могу ручаться, что каждый найдет что-нибудь, что он еще не видел, и не пожалеет. Нас объединяют кошмары — даже если это последнее, что нас объединяет.
А
А теперь не смотри
У англичан Джона (Дональд Сазерленд) и Лоры (Джули Кристи) тонет в пруду маленькая дочь. Спустя некоторое время они оказываются в Венеции, где Джон реставрирует церковь. Лора знакомится с двумя сестрами, одна из которых, незрячая и якобы ясновидящая, предупреждает, что Джону грозит опасность. В городе тем временем действительно происходит серия убийств.
По иронии именно самые штучные, нетиражируемые вещи все стремятся повторить — и это случай «А теперь не смотри», фильма невероятно влиятельного и в кино, и в музыкальных видео, несмотря на то, что при попытках разобрать его и выяснить, что внутри, какие-то ключевые детали неизменно закатываются под диван. Алхимический метод Николаса Роуга, бывшего оператора, принято описывать через его фирменный ассоциативный монтаж. Фильм сложен из цветовых пятен, как церковная мозаика, над которой работает Джон. Что они обозначают и как соотносятся друг с другом, можно понять, только закончив и чуть отстранившись. Ключевое пятно — красного цвета, цвета опасности: макинтош утонувшей девочки то и дело отражается в шарфе, свече, салфетке, фигурке, которая мерещится герою среди каналов.
Но фильм, конечно, не сводится к техническим достижениям и нарративным фокусам, шинкующим течение времени (в скандальной эротической сцене герои одновременно занимаются любовью и одеваются к ужину). Роуг, который вслед за Хичкоком воспользовался историей Дафны Дюморье, наделяет камеру особенным эмоциональным чутьем, позволяющим находить кинематографические эквиваленты горя, растерянности и страха в архитектурных деталях, поверхностях, тех же цветах. Венеция, самый дезориентирующий город на свете, застывший, как студень (сравнение из сценария), во времени и пространстве, накрывает героев с головой. Как можно было надеяться на исцеление в месте, состоящем из воды? Это фильм про зрение, как намекает название, и феноменальный Сазерленд с его пшеничными усами и неважнецким итальянским становится героем античной трагедии не из-за своей потери, а из-за своей парадоксальной, упрямой слепоты.
Б
Битлджус
Счастливые, хотя и бездетные супруги Мейтленды (Алек Болдуин и Джина Дэвис) гибнут в автокатастрофе и остаются привидениями в собственном доме, куда вскоре въезжают новые жильцы Дитцы (Кэтрин О’Хара и Джеффри Джонс) — неприятные нувориши из Нью-Йорка с дочерью-готом Лидией (Уинона Райдер). Она единственная может видеть Мейтлендов и им сочувствует. Чтобы избавиться от Дитцов, призраки подумывают обратиться к «биоэкзорцисту» — крайне развязной демонической сущности по имени Битлджус (Майкл Китон).
Фильм, давший старт карьере Бёртона как маэстро полушутливой популярной готики, быстро превратился в классику для семейного просмотра на Хэллоуин и проходит скорее по разряду комедий, чем хорроров. Вполне ли это справедливо? Известно, что первоначальный вариант сценария был более жестким и взрослым, и он периодически проглядывает через косметический ремонт: скажем, сватовство Битлджуса к несовершеннолетней Лидии — очевидный эвфемизм его истинных желаний. Но вопрос не только в рейтинге PG: при всем юморе Бёртона дом, который он построил для Мейтлендов, сложен из нешуточных кошмаров. И пакостник Битлджус, вдохновенно сыгранный будущим Бэтменом, — самый нестрашный из них.
