— Где водка, Коля? Куда ящики с водкой дел? — строго спросил опер Пенкин.

— Какая водка? Не снаю никакой водка. Сто вы плистали? — начал молотить под дурака задержанный.

— Не глупи, Николай, не коси под дурочку, говори, куда дел ящики с водкой, которые утащил из магазина, — попытался я урезонить упрямца, но не тут-то было. Орешек оказался крепче, чем мы ожидали.

— Никакая водка я не воловал! И нисего не снаю, — последовал ответ.

— А подкоп кто вырыл? Граф Монте-Кристо? А может, подземный дух постарался? А ну говори, мерзавец, где водка, а то дам по соплям — сразу вспомнишь, — пригрозил сыщик.

— Не снаю! Иссите. Мосет найдете. А бить селовека нехолосо...

— Ты еще поучи, поучи, как нам Родину любить, кого бить, а кого по головке гладить, умный нашелся. — Виктор Иванович замахнулся на Колю, но я перехватил его руку.

— Не надо, Витя, он и так все расскажет. Правда, Коля?

Но Коля и не думал идти в сознанку, упрямо стоял на своем.

Я опять подошел к яме, спрыгнул вниз и посветил фонариком. Вправо в направлении магазина маленьким туннелем отходил округлый подкоп, диаметром примерно с метр. В эту нору свободно пролезал человек несолидной комплекции, и вполне можно было таскать ящики с водкой. Разгадка артефакта оказалась довольно проста, как и все гениальное. Порой мы сами выдумываем эти артефакты, ломаем головы, вместо того чтобы решить проблему, которая не стоит и выеденного яйца.

Похоже, злодея мы нашли, а вот куда он дел водочку, надо было еще установить. Без помощи самого устроителя катакомб сделать это будет нелегко. И мы с Виктором Ивановичем это хорошо понимали.

Я решил вплотную заняться подозреваемым и допросить его по всем интересующим нас вопросам, для чего мы привели землекопа в сельский совет.

— Коля, отпираться бесполезно. Водку мы все равно найдем рано или поздно. А вот смягчающих вину обстоятельств у тебя не будет. Где чистосердечное признание, где помощь следствию?

— Нисего не скасу! Иссите! — отвечал наглец.

— Ладно, Коля. Скажи только, как твой амулет оказался в подсобке магазина?

— Какой амулет?

— Медвежий коготь?

— А-а-а! Обелег. Посем я снаю. Мосет, заходил в подсобку да улонил.

— В подсобку ты никогда не заходил. Это утверждает продавец и подтвердит на очной ставке. А обронил амулет, когда таскал из подсобки через подкоп ящики с водкой!

— Обисаес, насяльник! Нисего я не таскал. А обелег мог где-то потелять. Кто-то насол и блосил в подсобку!

— Сладко поешь, соловей. Кому это надо твой коготь подбрасывать в магазин?

— Кому, кому... Да та се Любка, собака, деньги спелла, хотела недостасу склыть, а на меня класу повесить. Наела где-то мой обелег и подблосила. Сама — собака, и на меня всех собак хосет повесить. Я ей ессе покасу.

— А зачем летом печь топил?

— Холодно стало, вот и затопил...

— Всю ночь кочегарил, а ночь тогда теплая была, есть справка метеостанции.

— Когда — тогда?

— Когда ты Ваню Нутэлкута не пустил. Прогнал его зачем?

— А пусть по носам не ходит, как сатун, и не сует свой нос не в свои дела!

— Кочегарил ты, Коля, потому что ящики из-под водки сжигал, а Ваню не пустил, потому что боялся, что он бутылки с водкой и ящики увидит. Вот так, дорогой землерой! И подкоп кроме тебя некому было рыть. В кочегарке ты один кротом жил, а по ночам нору рыл. Куда землю выносил, мы узнаем скоро. И водку сегодня же найдем.

Камак вдруг нахмурился, зрачки его глаз озабоченно забегали из стороны в сторону, он засопел. Я почувствовал, что Николай находится на грани признания своей вины. Но что-то мешало ему это сделать, и он тихо произнес:

— Иссите...

— И потом, Коля, зачем ты в кругу друзей грозил продавщице Никитиной, что устроишь ей козью морду. Наверное, уже тогда делал подкоп и намеревался совершить кражу водки? Скажешь опять — «нет»?

— Нисего не скасу, насяльник! Любка, собака, мне не дала, а я любил ее. А она со Славкой спуталась. Суска такая! Сем я хусе милисионела? Мне обидно стало. Я и поглосил ей, плосто так, но нисего не лыл и нисего не клал.

— А как же козья рожа? Что ты имел в виду, когда это говорил?

— Молда! — уточнил коряк. — Не снаю, насяльник! Нисего не имел... Плосто скасал, и все.

— Просто не бывает, Коля! На все есть свои причины и свои намерения. Сказал и сделал! Почти отомстил, если бы мы тебя не замели, да еще с поличным, прямо на месте преступления — в вырытом тобой подкопе. Скажи, где водка, и поставим точку. Хватит лепить горбатого.

— Не снаю! Иссите! — услышал я ответ попугая.

Я задумался. И тут перед моими глазами возник Гуляш, сидящий на поленнице. «А что, если?..» — мелькнула в голове неожиданная мысль.

Я позвал Виктора Ивановича, взял с собой Камака, в качестве понятых пригласил грузчиков Толю и Колю, которые посмотрели на меня глазами новорожденных телят, в надежде, что я дам им молока из-под бешеной коровы.

В этой теплой компании отправился я в кочегарку для производства обыска. Делегацию мерзким хрипом приветствовал Гуляш с высоты горы дров. Пришлось его оттуда вытурить. А затем я предложил рабочим разобрать поленницу. Раскидать ее им не составило большого труда. Я обратил внимание, что лицо Камака стало унылым и озабоченным, он время от времени порывался что-то сказать, но потом осекался. Видимо, он понял, что говорить что-либо уже поздно и его поезд ушел.

Под поленьями березовых чурок земля была рыхлая. Я разгреб ее рукой, и на меня посмотрело горлышко стеклянного сосуда. Я потянул за горло, и в моих руках оказалась не морковка и не свекла, заготовленные на зиму, а самая что ни есть пол-литра «Московской» водки. А за ней последовали вторая и третья.

Все присутствующие выдохнули: «Вот это да!», а у Толи с Колей даже потекли слюнки. Однако водочки им сегодня не обломится, так как это были вещественные доказательства.

Грузчикам пришлось изрядно потрудиться, так как в большой яме оказалось зарыто ни много ни мало, а двести бутылок водки, пересыпанных опилками и переложенных кусками стекловаты.

Камак почесал затылок и заявил:

— Тепель все скасу, насяльник. Рас наели — куда Коле девася?

— Теперь уже поздно говорить, Коля. Мы за тебя уже все сказали. Разве мы тебя не уговаривали сказать правду? Аты уперся, как баран в новые ворота, и ни в какую: «Я не я, и лошадь не моя!» Так что поздно каяться. А впрочем, твое чистосердечное признание вины, раскаяние и подробный рассказ о том, как ты до такой жизни дошел, суд может принять во внимание.

— Сем-то я могу помось? Вы се не все снаете.

— А что, например?

— Куда я семлю таскал, наплимел.

— И куда же?

— На свой оголод, в балоску за постой. Там я калтоску сасаю!

— И что, по ночам, наверное, грунт, носил? И в чем перетаскивал? Чем копал?

— Засем по носям, носью лыл нолу, набелу два ведла земли, а днем несу на оголод. А копал сапелной лопаткой. Она там в яме лесит.

— И что, люди видели, как ты ведра носил?

— Конесно, видели! А сто? Несет селовек землю на свой оголод и пусть несет, а где он ее всял — какая ласниса?

Я подумал, как все-таки странно устроен человек? Пока жареный петух в задницу его не клюнет, он не почешется, не поинтересуется что, почем и откуда? А когда клюнет, то чаще всего бывает уже поздно что-либо предпринять или изменить. Задали бы местные жители себе простой вопрос: а почему это кочегар из своего жилья землю носит и где он ее, родимую, берет? — и просигналили бы куда надо и кому надо. Смотришь — и не дали бы землекопу рыть подкоп под магазин. И не было бы никакой кражи и всего этого запутанного разбирательства. Так нет, не клюет петушок в попу, ну и не надо задавать самому себе лишних вопросов. А потом хоть потоп. Когда клюнет, тогда и думать будем. Странная человеческая логика! Не правда ли?

...Я не забыл данного продавщице Любе обещания и пытался уладить ссору в любовном треугольнике. Но лучше бы я не совал свой нос в эти Бермуды! Зина представила меня как сводника и попустителя адюльтера любимого супруга Славы с «проституткой» Любкой. На развод Зинка подавать не стала: «Мужья-участковые в погонах на дороге не валяются!» Мудрая женщина ограничилась лишь тем, что ударила изменника скалкой по голове, набив ему шишку и причинив легкое сотрясение мозга. Вдобавок назвала его слаутинским кобелем и паразитом. Славик после примирения еще долго спрашивал у жены: «Зина! Ты не могла скалку поменьше взять? Выбрала самую большую!» «Скажи спасибо, что скалкой шарахнула, а не березовым поленом, мерил бы скалки теперь где-нибудь в дурдоме!» — отвечала своенравная супруга.