На этот раз в парикмахерской аэропорта у парикмахера Эрны Карловны, которая приходилась внучкой немцу-переселенцу Курту Винеру, завелась барабашка.

Я сидел в своем кабинете районного отдела милиции и печатал обвинительное заключение по делу о незаконной охоте на оленей с использованием вертолета. За окном полчища комаров и мошки штурмовали оконные стекла, и между рамами образовался слой из дохлого комарья высотой не меньше трех сантиметров. Я вспомнил, что кто-то из сотрудников говорил о том, что на Аляске стакан сушеного гнуса стоит десять долларов. Из него там якобы делают очень дефицитное и действенное лекарство. Я прикинул на глаз, сколько высохших комариков и мошек лежит у меня за стеклом и сколько я мог бы заработать денег. Получалась довольно приличная сумма, так как сырья для фармацевтической промышленности Америки набралось бы не менее десяти стаканов. «А если пройтись по всем домам поселка? — пришла мне в голову дерзкая мысль. — Это же ого-го! Какой капитал можно заработать на трупиках вредных кровососущих насекомых? И притом совсем даром. А если сделать большие ловушки и сушилку? Можно вообще озолотиться. А я тут корплю над бумагами, понимаешь, ночами не сплю, жизнью рискую за какие-то жалкие пятьсот рублей. Где справедливость?!»

Неожиданно в кабинет зашел возбужденный оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант милиции Пенкин Виктор Иванович и, забыв поздороваться, сообщил мне странную новость:

— Василич! В аэропорту опять какая-то ерундистика происходит. Из закрытого на замок помещения парикмахерской почти каждую смену пропадают деньги. Причем основная выручка остается на месте, а кто-то берет один рубль, реже три рубля, рассчитывая, видимо, на то, что мелкие кражи парикмахерша Эрна не заметит. Однако она, как и каждая скрупулезная немка, записывает на листочке бумаги сумму выручки, которую оставляет в ящике рабочей тумбочки, не имеющей запоров. По утрам женщина, приходя на работу, в последнее время стала замечать, что кто-то понемногу берет из ящика деньги.

— Витя! Так поставь ловушку, и все дела! Преступник или преступница никуда не денутся и попадутся с поличным.

Химическая ловушка представляет собой нехитрое приспособление в виде обычной хлопушки. Когда преступник открывает что-то — дверь, сейф — или выдвигает ящик стола, то срабатывает механизм, а потом происходит хлопок, и злоумышленника обсыпает с ног до головы ярко-красным веществом в виде порошка. Удалить его с предметов одежды, рук, лица и других частей тела практически невозможно. Для этого нужен специальный растворитель, который в магазинах не продается.

Как только злоумышленник попытается смыть порошок водой, то тут же становится похожим больше на клоуна или на кикимору, чем на человека. Все лицо покрывается алыми пятнами, разводами и точками, которые удалить никак не удается, и следы краски остаются на неделю, две, а то и на месяц. Ухарь-вор выделяется в толпе остальных людей, как гриб мухомор среди сыроежек. Обнаружить и поймать его для милиции не составляет особого труда.

— Ты идею подсказал, Василич! А я сам как-то не додумался до этого. Спасибо за подсказку, — радостным голосом поблагодарил опер и направился к выходу заряжать ловушку.

— Подожди, Виктор Иванович! Не сепетись! Ловушку поставить ты всегда успеешь. Скажи лучше, кто еще имеет доступ в парикмахерскую, кроме заведующей Эрны Винер?

— Есть ключ от входных дверей у технички Самариной Веры Ивановны. Я ее подозревал, но вот доказательств у меня никаких нет, а не пойман, как говорится, не вор!

— Вот и я тебе хотел об этом же напомнить. Попадется Самарина в твою мышеловку, ты ее возьмешь за шкирку, а дальше что? Она тебе тоненьким голоском пропищит о том, что полезла в тумбочку, чтобы протереть там пыль. А денег никаких не брала и такими вещами никогда в жизни не занималась. Попадется крепкий орешек — ты его расколоть не сможешь. Что тогда? Вся затея с ловушкой пойдет коту под хвост, и оснований для задержания воровки у нас, как не было, так и не будет.

— Согласен. А что ты предлагаешь?

— Я тебе предлагаю следующее. Аэропорт поселок маленький, жителей раз-два и обчелся. Продавец Наталья Павловна тех граждан, которые расплачиваются мелкими купюрами, пусть отмечает в своей тетради. Туда же против каждой фамилии пускай записывает серии и номера казначейских билетов, которыми рассчитались покупатели. Одновременно Винер после работы будет переписывать номера всех мелких купюр, а утром проверять, сколько рублей и трешек испарилось, с какой серией и номером. Произведя сверку, мы точно узнаем, кто ворует деньги в парикмахерской.

После этого на мышку можно будет ставить мышеловку. Записи и мелкие купюры будут прямой уликой, и кроме того, при срабатывании ловушки мы получим факт поимки преступника с поличным. Ведь практически это будет означать, что вор пойман за руку. По совокупности всех доказательств задержанного жулика можно будет смело привлекать к уголовной ответственности и предавать суду.

— Гениально! И в то же время так просто! — удивился старший лейтенант.

— А все гениальное всегда оказывается простым, — произнес я прописную истину.

Виктор Иванович последовал моим советам. Как мы и ожидали, мелкими купюрами, пропадающими из парикмахерской, расплачивалась за товары в магазине уборщица Самарина Вера. Кроме того, спустя две недели после нашего с ним разговора, сыщик поставил в парикмахерской химическую ловушку, которая безотказно сработала.

Ранним утром погожего летнего дня в дежурной части Пенжинского районного отдела милиции раздался телефонный звонок. Дежурный снял трубку. Звонил начальник аэропорта Бугаев Николай Михайлович. Он коротко сообщил о том, что к нему в кабинет только что привели плачущую техничку, которая вся перепачкана краской, а в тумбочке парикмахерской лежит разорвавшаяся то ли петарда, то ли хлопушка, и все засыпано красным порошком.

Мы с Виктором Ивановичем надели плащи и спустились к причалу, где стояла служебная моторная лодка, окрашенная, как и положено, в желтый цвет. Милиция кровными узами связала себя с этим цветом. Управление внутренних дел — «желтый дом», милицейские машины — «желтые козлы», вот и моторные лодки также были покрашены в желтый цвет.

Взревел мощный мотор-«тридцатка», и лодка, разрезая носом водную гладь широкой быстрой реки Пенжины, шустро помчалась к месту назначения.

Аэропорт находился на другом берегу бурной северной речки в семи километрах от районного центра Каменское. Через пятнадцать минут мы уже причаливали к взлетно-посадочной полосе, которая протянулась вдоль берега на сравнительно небольшое расстояние, достаточное для приземления самолетов типа АН-2 и ЯК-40.

Прибыв на место, мы с Виктором Ивановичем стали подниматься по косогору из гальки и песка наверх к аэропорту, представлявшему собой одноэтажное деревянное здание с диспетчерской будкой наверху. Рядом с нами гулял прохладный ветер-забияка, отгоняя полчища ненавистных комаров и мошкары. Над обрывом у самого берега реки стояли небольшие осинки, на ветвях которых, то ли от холодного северного ветра, то ли от испуга, вызванного появлением грозной милиции, дрожали зеленые листочки. Белые березки, наоборот, приветливо махали нам веточками, здороваясь с прибывшими путниками.

Чем-то недовольное солнце нехотя выглядывало из-за лохматых белых облаков, не желая греть вечно холодную, закованную в ледяной панцирь вечной мерзлоты северную землю. За нашими спинами шумела и бурлила полноводная река, которая торопилась на свидание с суровым Охотским морем. До рандеву на краю земли ей оставалось пробежать совсем немного — какие-то несчастные полсотни километров.

У входа в здание нас встретил начальник аэропорта, поздоровался с нами за руку и пригласил в свой кабинет.

Там около рабочего стола на табуретке сидела молодая женщина лет двадцати пяти, а рядом шалила маленькая девчушка, которой на первый взгляд было не более четырех лет. Девочка то легонько била кулачками по рукам мамы, то личиком припадала к ее коленям, при этом что-то тараторила, как заведенная говорящая кукла.