— А что так, давай ко мне на «Белугу» старшим механиком, мой запил, буду списывать на берег.
— А меня уже списали. Да видно, навсегда. На суше вот кантуюсь.
— Ладно, потом поговорим, вот следователю крабов привез, а он брать не хочет.
— Да он такой — не возьмет.
— Придется на «Белугу» везти, перегружать, мои матросики в отстое, не поможете? По мешку крабов за работу на брата...
— Как не помочь? Поможем! — вступил в разговор Васька. — Аты, Василич, с краболова консервов-то хоть привез?
— Вон на стене краб, а консервов нет.
— Как нет? Вот на закуску, — заявил капитан «Белуги» и достал из карманов матросской куртки три банки консервов «Чатка».
Выпили... Позвали шофера машины Никиту... Закусили крабовыми консервами и жареной картошкой с соленой капустой. Поговорили о том, что краба стало мало, что он мельчает, что озорничают японские суда и промышляют в наших водах. Потом Иван Петрович, забрав Кэпа и Ваську, поехал в поселок Кировский перегружать крабов на «Белугу». Но перед этим бичи авансом законный заработок — два мешка крабов — перенесли в мой сарай, а мне занесли большого краба и опустили его на пол.
Олег и Элка, до этого никогда не видевшие живого краба, с неописуемым интересом и восторгом смотрели, как морское ракообразное, медленно перебирая клешнями, ползет по полу, выпучив свои телескопические глаза и поводя усами. Кот Мурзик, выгнул спину, вздыбил шерсть, весь напрягся, как спортсмен перед броском, зашипел на морского обитателя, потом жалобно мяукнул — видно, испугался страшилища — и убежал на кухню. Жена с интересом рассмотрела краба:
— Надо же! — и ушла вслед за котом.
Но Мурзик вернулся — видать, любопытство перебороло страх, потрогал краба лапкой. В ответ тот ударил кота клешней по носу. Мурзик заорал диким голосом и, уже надолго, удрал в другую комнату.
Утром ни свет ни заря заявились Васька с Кэпом.
— Пришли за крабами, машину перегрузили. «Белуга» ушла. Привет от Петровича!
— Ну, идите берите свои мешки.
— Приходи вечером к Ваське, будем крабов варить, — пригласил меня Кэп.
— Не знаю, как получится.
Минут через пять Васька вернулся и заявил:
— Мешки забрали, а Петрович тебе два ящика крабовых консервов оставил в подарок, лежат в сарае.
— Какие еще, на хрен, ящики? Час от часу не легче!
— Мы пошли, ничего не знаем.
Я побежал в сарай и увидел два ящика баночек с «Чаткой». Один ящик был открыт, и содержимого немного не хватало.
Метрах в двадцати удалялись фигуры двух бичей с двумя большими мешками. Васька одной рукой держал мешок, закинутый на спину, а в другой руке нес авоську с банками.
— А ну вернитесь, олухи! — закричал я вслед бичам.
Кэп и Васька остановились, но возвращаться назад явно не торопились. Пришлось Магомету идти к горе.
— Вы зачем консервы сперли? Вам что, двух мешков крабов мало?
— Василич, мы подумали, что ты все равно все банки в реку выбросишь, как недавно икру. Жалко добро, вот и взяли на закусь десять баночек, — проныл Василий.
— Не слипнется в заднице от такой закуски? Немедленно верните банки и отнесите ящики в школу-интернат, иначе сядете у меня в кутузку, — пригрозил я бичам.
— А что мы скажем директору?
— Скажете, подарок ребятам от рыбаков морского флота «Дальрыба». И чтобы все банки сдали, я проверю.
Кэп и Васька уныло поперли мешки с шевелящимися крабами в мой сарай, из авоськи переложили баночки в ящик, а потом понесли крабовые консервы в школу-интернат, находившийся недалеко от моего дома.
Вечером я зашел к приятелям. На печке варились крабовые клешни — ароматный запах ударил в ноздри, на столе стояла початая бутылка водки, а рядом две открытые банки «Чатки».
— Директор интерната дала две банки за работу, за то, что ящики несли, — увидев мой недоуменный взгляд, оправдался Кэп.
Живой краб прожил у меня несколько дней. Кот, побитый клешней, уже к нему не подходил. Дети тоже охладели к морскому чудищу. Мы не знали, что с ним делать, и краб вскоре уснул.
Когда переезжали из Соболево на север Камчатки, стали снимать со стены красавца, засушенного королевского краба, уронили доску на пол, и краб рассыпался на мелкие кусочки. Собрать и склеить их оказалось невозможно.
Рассыпалась на мелкие кусочки и память о крабовых приключениях. Спустя много лет, в отличие от краба, разрозненные частички памяти удалось соединить в одно целое и написать этот рассказ.
После трех лет работы в Соболево меня перевели на север Камчатки. Попрощавшись с Кэпом и Васькой, а также с «Моей красотой», выпив с ними на посошок немного водки, я вылетел по новому месту службы в Пенжинский район. Через некоторое время пароходом прибыла моя жена Мария с детьми. Она же привезла контейнер с домашними вещами.
Отдождилась хмурая осень, и в белой шубе заявилась северная зима, притащив с собой холода и метели.
Я освоился на новом месте и работал не покладая рук.
Райотдел милиции находился в селе Каменском. Население около одной тысячи жителей, как в одном большом доме Москвы или Волгограда. В моем ведении находилось еще шесть поселков, с таким же количеством жителей различных национальностей: коряки, эвены, чукчи, русские, украинцы.
Район, по территории равный такому государству, как Бельгия. До дальнего села Аянка самолетом лететь больше часа. Основной транспорт — это самолет и вертолет, а для коренных жителей — собаки и олени. Летом, правда, в течение двух месяцев по реке Пенжина ходили грузовые баржи с углем, горючим и продуктами. Но путь до дальних поселков занимал уже не часы, а сутки.
Шестого ноября я прилетел из города Петропавловск-Камчатский в аэропорт села Каменское. Сам аэропорт находился в семи километрах от районного центра, на песчаной косе, на другой стороне речки. Летом можно было добраться на моторной лодке, а зимой — вездеходом.
Зима уже прогнала короткое лето. Не зря говорят, что на Камчатке девять месяцев зима, остальное — лето. Реку в октябре сковало льдом, но лед еще был тонкий, непригодный для транспорта и пешеходов. Стояла оттепель — около ноля градусов по Цельсию — температура редкая для ноября Северной Камчатки. Ветра почти не было, что для этих мест тоже большая редкость. Пурга, метель и сорокаградусный мороз — основная погода зимой.
Из аэропорта в Каменское можно было добраться только вертолетом. Однако винтовая машина, вопреки расписанию и хорошей погоде, по неизвестной причине не прилетела. Впрочем, это обычное явление для северной авиации.
Пассажиры ЯК-40, около тридцати человек, заняли зал аэропорта, равный двухкомнатной квартире-брежневке.
Гостиница, больше похожая на двухэтажный сарай и построенная год назад золотоискателями, была занята хозяевами-старателями. Они, расслабившись от поисков золота, устроили пьянку. Дым пошел коромыслом. Слышался звук гитары и слова блатных песен про Магадан.
Нужно было ждать до утра. Неизвестно, прилетит ли вертолет завтра. А если испортится погода, то все — кранты. Можно ждать «с моря погоды» и просидеть в аэропорту три-четыре дня, а то и неделю, хотя до пункта назначения всего семь километров. Рукой подать! Но не для Севера. Ночевать придется на стульях в помещении, набитом людьми, как селедками бочка. А завтра — 7 ноября, в восьмидесятых годах очень почитаемый и отмечаемый праздник. Мне до чертиков хотелось домой к жене Маше и детям.
В портфеле булькала бутылка водки. В то время был «сухой закон», введенный Горбачевым и Лигачевым. Если на материке еще как-то продавали спиртное, то достать его на Севере было практически невозможно. Каждый год от суррогата погибали десятки человек. В селе Манилы погибли сразу тринадцать человек, они выпили «антифриз», и им буквально растворило кишки. Так что моя бутылка была дороже золота. Кстати, «золотари» доставали водку за самородки.
Время было около двенадцати часов дня. Солнце неласково выглядывало из-за лохматых белых облаков, ноль на градуснике и плюс — предпраздничное настроение. Я решил идти в поселок пешком. Но идти одному было равно самоубийству. Погода на Камчатке могла испортиться в любую минуту, вместо оттепели — закружит пурга, потом мороз. И «прощай, Вася!» Найдут по весне оттаявший замороженный труп. А может, и не найдут — звери растащат косточки. Такое случалось не раз и не два. Мне в попутчики навязались молодой паренек, электрик Петр, и молодая женщина, зубной врач Валя. С ней еще была пятилетняя дочка Катя.
