Белецкая даже не закончила резкий поворот, а в Дубровина уже летела авторучка, невесть каким чудом оказавшаяся в ее руке. К счастью, Шайтан-кызы промахнулась: авторучка с треском вонзилась в фотографию семейства Дубровина, стоявшую на столе рядом. Дубровин успел лишь моргнуть.

Второй подчиненный Гатчина оказался проворнее остальных и успел вытащить пистолет, который навел на Белецкую. Но после этого он вдруг резко закатил глаза, схватился обеими руками за паховую область и стал медленно-медленно, с громким стоном съезжать вниз по стене кабинета. Пистолет к тому времени уже находился в руке Белецкой.

Мне просто повезло, что она, отбирая пистолет, повернулась ко мне спиной. Я вскочил со стула и провел один старый, испытанный прием, которым последний раз пользовался совсем недавно: выхватив из-под себя стул, я что было сил ударил им по затылку Белецкой. Стул развалился на части, а Виктория Львовна покачнулась, повернулась ко мне вполоборота, хотела взглянуть на меня, но не успела и повалилась на пол. Ее изумрудные глаза оставались открытыми, она, не мигая, смотрела куда-то в сторону входной двери.

Пришел в себя Гатчин. Он нагнулся над Викторией, пощупал ее пульс. После повернулся ко мне:

— Вы ее убили, Панин! — Он едва не кричал.

— Ага, — согласился я, выпуская из руки то, что осталось от стула. — Убил. Я вам жизнь спас, и себе в том числе. Чтобы ей никто не помешал собрать разбросанные бриллианты, она бы всех нас тут в капусту покрошила. И будьте уверены, я знаю, что говорю. Мне Светлана Сергеевна такого в машине порассказала, у меня волосы дыбом встали... Ладно, давайте заканчивайте все свои необходимые формальности, да пойду я. У меня еще дел по горло.

...Улаживание всех необходимых формальностей заняло как минимум три часа. Когда Гатчин со своими людьми удалился, когда Рюмину увез домой приехавший в прокуратуру генерал, Дубровин посмотрел на меня и спросил:

— С каких это пор, Ванюша, ты стал живописью увлекаться? Картину вот себе купил, даже над диваном ее повесил... Что случилось, друг?

— Понимаешь, друг, — ответил я задушевным тоном, — в жизни любого человека однажды наступает момент, когда он устает от всеобыденной серости существования и начинает стремиться к прекрасному, к вечному, пытается принять на себя всю силу большого искусства. И для меня наконец настала минута, когда...

— Вот что тебе скажу, клоун, — оборвал Дубровин. — Пойди прочь с глаз моих со своей придурью! Я с ним серьезно, а он... — И Дубровин с видом отчаявшегося махнул рукой.

Хохотнув, я вышел из кабинета...

...Первым, что я увидел на улице, был короткий желтый плащик, казавшийся в лучах долгожданного солнца еще желтее, чем был на самом деле. Придав своему лицу безразличное выражение, я молча кивнул в знак приветствия (ведь не виделись мы со вчерашнего дня) и собирался пройти мимо, но тут услышал:

— Прости меня. Ту записку я написала не подумав.

— И что теперь изменилось?

— Я подумала. И решила, что не стоит лишать себя прелести мгновений, когда в постель тебе приносят такую замечательную яичницу с ветчиной, тертым сыром и помидорами. Это нечестно. По отношению ко мне, к тебе, к нам.

— Думаешь, я куплюсь на это?

— Ведь я говорю искренне, Ванечка. Знал бы ты, чего мне стоило изменить свое решение! Потому что решений своих обычно я не меняю. Это у меня с детства, так уж повелось.

— Правда? — На моем лице отобразилась живейшая заинтересованность. — Тогда, я полагаю, нужно попробовать перезнакомить между собой твоих родителей и моих старичков. Подозреваю, они прекрасно поладят.

— И когда мы будем их знакомить?

— Ну, до того момента нужно очень многое сделать. — Я взял ее под руку, мы направились к моей «старушке».

— Например?

— Например, извести на тебя еще не одну дюжину яиц. Поддерживаешь?

— Всеми конечностями! — На ее губах заиграла обворожительная улыбка. — А прямо сейчас в твоем холодильнике присутствуют необходимые ингредиенты?

— Конечно. И теперь они будут присутствовать там ежедневно.

Мы сели в машину, она спросила:

— Значит, едем к тебе?

— Не сразу. Сначала я обязан преподнести своей даме букет цветов.

— Но вокруг ни киоска!

— Зато неподалеку имеется один замечательный магазин. Называется он «Флер Шарман» и сегодня, по идее, должен еще работать.

Я запустил двигатель и тронул «старушку» с места...

Денис РАНЮК

МОГИЛЬЩИК

Солнце едва показало свою пылающую лысину из-за горизонта, а Могильщик, которого иногда, в шутку, звали Харон, был уже на ногах. Он стоял на крыльце своей ветхой хибары и ловил огромными ноздрями дивные утренние запахи. Среди них был тот, что нравился ему больше прочих. Приятное благоухание свежевскопанной земли, с одновременно терпкими и сладкими оттенками. Квазимодо трудился ночью. Он никогда не копает днем, чему Могильщик был только рад.

Сегодня запах земли был вдвое насыщенней. Причина тому одна: Квазимодо вырыл сразу две могилы (спасибо Господу за такого работника). Целых две. Одна рядом со второй. На вкус Харона, слишком «щедро» для такого маленького городишка. Но смерть ведь не разбирается в вопросах административного регресса того или иного населенного пункта. Рано или поздно она заберет всех жителей этого захолустья, и вряд ли на их место придут другие... Но это отступление. Старику просто нравилось втягивать ноздрями эти запахи — результат умелого орудования лопатой и заступом.

Харон вдохнул, насколько позволяли легкие, и медленно выдохнул. На глаза навернулись крупные теплые слезы, будто на ум ему пришли воспоминания печальные и трепетно хранимые... Это не так. Не совсем так. Причиной его слез была старость — то самое состояние, когда глаза могут увлажняться без видимой причины. Он называл это своей кармой, когда старый Могильщик беспрестанно льет слезы, оплакивая всех мертвецов, похороненных им за долгие годы. И это явно не повод тревожить врачей, даже тех, что еще остались в городе.

Он промокнул влагу чистым платком с аккуратно вышитыми на нем инициалами «Д.А.», значение которых было известно только ему. Судьба распорядилась так, что только ему одному...

В кустах барбариса пробуждались цикады — день обещал быть жарким. Харон сунул платок в карман и, вздохнув, вернулся в свою хибару. Запах разрытой земли говорил еще и о том, что день будет трудным. А сегодняшний вдвойне. Поэтому следует привести себя в надлежащий вид: побриться, надеть «выходные» зубные протезы.

Маленькая комната, служившая Могильщику одновременно кабинетом, библиотекой и спальней, утопала в таинственном полумраке. Свет внутрь проникал лишь через узкую щель между застиранными, но опрятными шторами. Привычным, даже изящным жестом он снял с гвоздя старую керосиновую лампу и спичкой запалил растрепанный фитиль. Постепенно комната наполнилась мягким, уютным светом, на какой не способны все эти электрические лампы. Из-за пристрастия к старинному быту многие называли его скрягой и почти все считали чокнутым. В этом не было злобы, консервных банок к его ногам не привязывали, чтобы, потехи ради, прогнать по главной улице, сопровождая хохотом и улюлюканьем. Напротив, люди старались лишний раз его не тревожить, чему, вероятно, способствовало его прозвище, придуманное поколением, почти целиком ушедшим в лучший из миров. На уровне подсознания все они знают, кто проводит их в последний путь. Старик Харон. Могильщик.

Он вытянул перед собой лампу, пробрался на кухню и повесил ее рядом с умывальником. Оглядел свое отражение в тусклом, облупившемся по краям зеркале и хмыкнул. Морщины, одни сплошные морщины. А его знаменитый нос, большой, как клюв тукана, выдавался вперед и с общим фоном походил на скалу, выросшую в долине оврагов и рытвин. Но взгляд по-прежнему голубых (если они и выцвели, то самую малость) глаз казался все таким же, как и пол века назад. Если бы не слезы...