Я сказал:

— Значит, бриллианты вы нашли. Там же, где я и предполагал?

— Да. Они находились за картиной Айвазовского, над вашим диваном. — Гатчин все еще переваривал новость.

— Позволите взглянуть?

Он достал из сумки полиэтиленовый пакет. В пакете лежал мешочек из черного бархата, перетянутый голубой тесьмой с латунной бляшкой овальной формы.

— Пальцы на бляшке имеются?

— Есть отпечаток, довольно четкий. Но сейчас я почему-то сомневаюсь, что он окажется вашим.

— И правильно делаете, что сомневаетесь, товарищ полковник, — изрек я со вздохом. — В деле Белецкой имеются ее отпечатки, можете сличить их хоть сейчас. Время есть у всех, а у Виктории Львовны его теперь и вовсе вагон.

— Где тут у вас свободный кабинет? — обратился Гатчин к Дубровину. — Я действительно попробую, не отходя от кассы...

Он взял со стола папку с делом и вышел. Его подчиненные вместе с Михайловыми отправились следом.

— Ищейка паршивая! — процедила Белецкая. — Все вынюхал, сука! Как только умудрился, погань!

— Умудрился, Виктория Львовна, умудрился. Как же вы так с помадой-то промахнулись? Ай-ай-ай!..

— А что с помадой? — не понял Дубровин.

— Все мы знаем, что Белецкая посещала ресторан «Три вопроса» только раз. Если бы фужер забрал Крушинский, то помада на нем была бы ярко-красная. Почему? Виктория Львовна приходила в «Три вопроса» в ярко-красном муаровом платье. Представь, Дуб, огненно-рыжую женщину в платье сочного, красного оттенка и с темной помадой на губах. Представил?

— Представил, — согласился Дубровин. — Вопиющая безвкусица! Что дальше?

— А дальше тот, первый, бокал, наверное, просто разбился нечаянно, и Белецкой пришлось тайком пробраться в ресторан еще раз и украсть еще один фужер. Но оставила она на нем отпечаток той помады, какая была у нее в тот момент под рукой; оставила машинально, упустив из виду этот нюанс. Когда Вера в больнице рассказала мне о наряде Белецкой, у меня в голове поначалу возникла настоящая каша. Но потом постепенно все встало на свои места. Я вспомнил, как Виктория Львовна попросила меня однажды выйти из кабинета, чтобы якобы переговорить по телефону со своим Стасиком. Я рискнул увязать это с тем, что Джоев совершил налет на грузовик с бриллиантами, а при обыске квартиры камней не обнаружили, ну и попробовал сделать вывод и позвонил Гатчину.

Дубровин посмотрел на Белецкую:

— Слишком рискованный ход, Виктория Львовна, — проговорил он с нескрываемым уважением, — инсценировать подставу на саму себя. Слишком рискованный.

— Ей нужно было протянуть время до того, как прибудет загранпаспорт, — ответил я за Викторию. — Она допускала, что милиция каким-то образом может напасть на ее след, допускала, что будет неоспоримо доказан факт ее знакомства с Джоевым, и тогда она в числе первых попадет под подозрение. А так, когда налицо явная и не слишком умелая подстава, подозреваемая в глазах всех без исключения превращается в овечку, в невинную жертву какого-то ужасного мистера Икс. И отношение к ней сразу становится совершенно другое. Согласись, Дуб, в этом деле ты не прокурором себя ощущал, не воином с карающим мечом правосудия в руках, а защитником всех опозоренных и оклеветанных. Ну что, скажешь, я не прав?

— Ничего я тебе не скажу, — проворчал Дубровин. Даже Белецкая вяло усмехнулась. Он спросил: — Давно это началось? Я подготовку к убийству имею в виду.

— Наверное, давно. Ну, непосредственная подготовка началась около месяца назад, когда Виктория Львовна предложила Крушинскому пригласить ее в ресторан. А решение созрело, конечно, намного раньше. Может быть, в тот день, когда Джоев известил ее о готовящемся ограблении фургона. Наверное, тогда она решила завладеть всеми бриллиантами и скрыться из страны.

Она переписала на Крушинского ресторан, заполучила фужер, дождалась приезда Джоева с бриллиантами и явилась ко мне с просьбой найти человека. Тем временем дала распоряжение Крушинскому приложить все усилия для того, чтобы устранить Светлану Рюмину. Что она там ему наплела, нам пока неизвестно; возможно, позже Виктория Львовна посвятит нас в эту историю. О том, что на хвосте у Джоева висит бывшая журналистка, Джоев Белецкой сообщил сам. Наверняка он заметил ее в аэропорту и попытался оторваться. Но Рюмина тем не менее выяснила адрес, по которому он скрывается. А узнала она его в аэропорту по характерному подергиванию шеей: когда Джоев прикрыл однажды от пули Чермоева, он был тяжело ранен. Его, конечно, вылечили, но нервный тик так и остался на всю жизнь. Рюмина для Белецкой была опасна тем, что могла опознать в Виктории Львовне некую Ханум — инструктора боевиков Ахмада Чермоева по рукопашному бою и взрывному делу. Но многие в банде звали ее «Шайтан-кызы», что означает «Дочь дьявола». И там почему-то никого сильно не трогало, что она с бандитами иной веры...

Итак, Джоев прилетел, устроился, сообщил Белецкой свой адрес, и она ночью отправилась туда, чтобы перепилить дужки у замков пожарных люков. Наверное, это было самой опасной фазой операции. Представь, что кто-то из жильцов застал бы ее за этим занятием: ни о какой инсценировке в таком случае не могло идти и речи.

Утром она позвонила Крушинскому, договорилась с ним о встрече у сквера Тукая, чтобы Стасик, ни о чем не подозревая, в одиночестве сидел в машине и, минута за минутой, лишался своего алиби.

Крушинский, кстати, когда понял, что его смогут обвинить в убийстве, не нашел ничего лучше, чем попытаться расправиться с Верой. Он работал по сценарию, написанному для него его же невестой, которая отлично знала, как у ее жениха работают мозги. Только вот Клопа за ней он пустил по собственной инициативе... Но и Крушинский перед самой смертью, видимо, понял, что его элементарно обвели вокруг пальца. Сначала я никак не мог сообразить, что его так рассмешило за секунду до смерти, и только потом до меня дошло — смеялся он над собой...

На чем я остановился? Ах да! Виктория лишила Крушинского алиби, затем на глазах у всех приехала во двор, поднялась в квартиру к Джоеву, попросила его открыть шампанское. После застрелила его, бросила пистолет рядом с трупом, быстро сполоснула и насухо вытерла один фужер, заменила его своим, разлила шампанское по бокалам, убрала в сумочку перчатки, которые позже где-нибудь выбросила, подхватила брюлики и отправилась во двор ломать перед всеми свою комедию.

А затем приехала ко мне, чтобы заплатить остаток гонорара и спрятать бриллианты. Как вы намеревались поступить в дальнейшем со мной и Любой, Виктория Львовна? Застрелить? Или попытались бы изъять драгоценности тем же способом, каким оставили их за картиной?

— Не знаю. — Она равнодушно пожала плечами. — Придумала бы что-нибудь.

— Как вы убедили Крушинского помочь вам устранить Рюмину? — спросил Дубровин.

Но дверь открылась, и вошел Гатчин.

— Все точно, — объявил он. — Отпечатки идентичны, Сергей Валерьянович. Эту дамочку мы забираем с собой. Думаю, санкцию на арест судья выдаст сразу, как только получит доказательства. А их пруд пруди, нужно только все документально оформить. Давай наручники, — повернулся он к своему человеку и собрался спрятать мешочек с камнями в карман.

Никто из присутствующих так и не успел сообразить, каким таким непостижимом образом Белецкая в мгновение ока оказалась возле полковника. Она со звериным рычанием вцепилась в бархат мягкой упаковки, голубая тесьма не выдержала, лопнула, и глазам всех предстал дождь играющих на солнце камней. Бриллианты с веселым стуком падали на пол, подскакивали, снова падали, и создавалось впечатление, будто они живые и просто разбегаются в разные стороны.

Зрелище завораживало. Наверное, к этому и стремилась Белецкая, когда дернула из руки Гатчина мешочек с драгоценностями. Потому что в следующую же секунду полковник охнул и стал опускаться на колени. Второй его подчиненный резким ударом высокого каблука в грудь был отброшен к книжному шкафу. Я не успел уловить момент, когда Белецкая проводила прием Михайлову; я увидел только его уже лежащего на полу и не подающего признаков жизни.