— А не вы ли это, любезный Иван Петрович, печатенку-то с двери того... смахнули, а? Не вы ли ночью влезли в ту квартирку?

Глаза мои в тот момент размерами своими напоминали, возможно, монету в пять копеек чеканки 1961 года. Я со всей открытостью распустил пальцы веером и заявил:

— Вот тебе крест на пузе, начальник! Да разве ж я когда... Да нипочем... Да чтобы травануться мне с того бокала-вертолета... Гадом буду, гражданин прокурор!

Дубровин поморщился и процедил:

— Поди прочь, артист погорелого театра! Если узнаю, что это ты...

— Понял, шеф. — Я подошел к двери и спросил: — Где предметы с места убийства? Бокал там и все остальное?

— В ЭКБ, у Юдина. Исчезни...

Экспертно-криминалистическое бюро располагалось в нескольких кварталах от здания прокуратуры, так что добрался я туда быстро. Мне нужно было увидеть своими глазами этот бокал-вертолет (или бокал-мельницу, как хотите) по одной причине: фотография с места убийства была черно-белой, а я хотел удостовериться, что оттенок его тот же, что и у фужеров из «???». Вчера я обратил внимание, что посуда на всех столах в этом ресторане (собственно, как и в любом другом) одной формы и одного цвета.

Эксперт-криминалист Дима Юдин был низеньким, лысоватым человечком сорока лет, с головой яйцевидной формы. Маленькие умные глаза прятались за очками в старомодной роговой оправе, которые как влитые сидели на мясистом носу. Узкие плечи, полное отсутствие шеи и нерешительное выражение лица создавали впечатление, будто бы Дима Юдин боится всего на свете. А более всего прочего, убеждала в том его улыбка, робкая и натужная. Улыбка, глядя на которую, можно было смело заявить, что Дима Юдин прямо сейчас наложит в штаны.

— Давненько ты у нас не показывался, Иван Петрович, — за все время нашего знакомства Юдин называл меня не иначе как по имени и отчеству. И он повторил: — Давненько.

— Ты же знаешь, Дим, специфика моей новой работы...

— Брось, — он слегка поморщился и махнул рукой. — Говори, зачем пожаловал?

Я ответил напрямую, без обиняков:

— Дай мне взглянуть на посуду с места вчерашнего убийства, — я назвал адрес. — Она ведь у тебя, насколько мне известно?

— Где же ей быть-то еще! Смотри на здоровье...

Да, это был точно такой же фужер, как те, что я видел в»???». Тот же оттенок, под цвет плафонов от светильников на столах. Края его были испачканы губной помадой. Темно-вишневая, она напомнила мне сгусток крови, собравшийся по краям несвежей раны.

— О помаде что-нибудь можешь сказать?

— Могу. Помада косметической фирмы «Л'Ореаль». Цифры нужны?

— Не понял?

— Код сертификата качества, номер партии, когда изготовлена, в какие магазины поступала...

— За идиота меня держишь? Спасибо... Еще что-нибудь?

Юдин улыбнулся своей знаменитой улыбкой, ответил:

— Это старая помада, Иван Петрович. То есть я хочу сказать, не вчера и не позавчера губки, ею накрашенные, пили отсюда вино. Вот, смотри, — он взял бокал и поднес его к свету. — Видишь, прилипший волосок. Смотри, смотри внимательней, у тебя ведь нет таких очков, как у меня. Его, волосок этот, еле заметно.

Я присмотрелся и действительно увидел. Молча кивнул.

— В общем, — сказал Юдин, — этот фужер где-то пылился долгое время, и только потом в него налили шампанское и поставили на стол. Верхний слой помады успел слегка подсохнуть.

— Сколько примерно времени прошло?

Юдин неуверенно пожал плечами:

— Недели две, может быть, месяц. Где-то так.

Я облегченно вздохнул:

— Это хорошо. Это очень хорошо, Дима. А что там насчет замков?

— Ну насчет замков совсем все просто. Перепилены одной ножовкой — и тот и другой.

— Когда?

Юдин оттопырил на руке мизинец и оставшиеся три пальца приложил к виску:

— Ты что, Иван Петрович, на своем частнопредпринимательском поприще совсем уже того? Свихнулся, да?

Покачав головой, словно извиняясь за свою настойчивость, я улыбнулся и положил ладонь ему на плечо:

— Ну так как, Дима, насчет бутылочки хорошей водки, исключительно в знак моей искренней благодарности?

— А что, — Юдин казался морально раздавленным, — благодарность частных сыщиков не может определяться чем-то более существенным? Бутылочкой хорошего коньяка, например...

...— Ну Иван Петрович, — взмолилась Любочка, — сегодня ведь уже угощали одним!

— Это тебе в качестве премиальных, за отличное несение службы, — ответил я, вручая ей ананасовый. — Звонки были?

Люба ответила отрицательно, с каким-то усталым, измученным видом покачав головой. Я несколько удивился.

— Что с тобой, помощник? — спросил я.

Люба сделала явное усилие над собой, однако у нее ничего не вышло, и она, прикрыв рот ладошкой, все-таки зевнула.

— К сессии готовлюсь, — ответила Люба. — Прихожу с работы — за учебники, до двух-трех ночи занимаюсь, потом на скорую руку пью чай с печеньем, а после — в кровать. Утром встаю — спички в глаза, чтобы на ходу не закрывались, и топаю на работу.

И она снова, на этот раз нисколько меня не стесняясь, широко зевнула.

— Это хорошо, — похвалил я.

— Чего же хорошего-то?

— Что ты пьешь чай с печеньем. Ибо древняя мудрость гласит: если под вечер у тебя остались силы хотя бы на то, чтобы держать в руках ложку, значит, день прожит не зря.

— Да ну вас, Иван Петрович! — рассмеялась Любочка. — Все шутите.

Я улыбнулся:

— Нам шутка строить и жить помогает. Знаешь что, выполни-ка мне распечатку с камеры наблюдения. Нужно фото нашей бедолаги-клиентки. И попробуй поймать нужный ракурс. Такой, чтобы ее сразу можно было бы узнать.

— Каков формат снимка?

— Классический: девять на двенадцать. Тебе чаю сделать?

— Спасибо, Иван Петрович, я уже, — ответила Люба, придвигая клавиатуру компьютера.

Я прошел за ширму, чтобы приготовить себе чашку чая.

Что там Белецкая спрашивала у Любочки, когда явилась к нам в первый раз? Почему у нас над входом нет видеокамеры? Ошиблись вы, Виктория Львовна. Камера у нас над входом имеется, только невооруженным глазом разглядеть ее практически невозможно. В конце названия фирмы «Надежда» — розыск пропавших и частные расследования.», как предписывают правила грамматики, стоит точка. Так вот, эта точка и есть объектив той самой видеокамеры. Мощная немецкая оптика, автоматический механизм наведения на объект и автоматическое же увеличение... Короче говоря, обошлась нам с Любой эта камера недешево.

Я налил себе чай, достал из кармана карамельку, вышел из-за ширмы. Люба продолжала возиться с компьютером.

— Иван Петрович, — обратилась она ко мне, когда я усаживался в кресло, — вы диагностику двигателя вообще-то проводить собираетесь? Или хотите, чтобы он заглох у вас в самый ответственный момент?

— Посмотрим, что скажет на это мой финансовый директор: средства мне выделены будут?

— Иван Петрович! — Люба даже обиделась. — Да хоть сейчас!

Я улыбнулся:

— Сейчас не нужно, Любушка. Вот расхлебаем кашу с Викторией Львовной, и единственным местом, где тебе придется меня искать, будет автосервис.

Должен вам признаться, друзья, что «старушка» моя только с виду рухлядь, которой давно пора на пенсию. Она имеет форсированный до двухсот «лошадей» двигатель, усиленное шасси, антиблокировочную систему тормозов, за семь секунд разгоняется до ста двадцати и на ровной дороге, не напрягаясь, идет со скоростью сто пятьдесят — сто восемьдесят километров в час. Правда, любит иногда покапризничать, как, например, вчера ночью, в поле, но к этому ее, наверное, просто внешний вид обязывает.

Я сделал последний глоток чая, Люба протянула мне три снимка.

— Посмотрите, какой, на ваш взгляд, самый удачный? — спросила она.

Я на скорую руку просмотрел их и сложил все в карман.

— Думаю, все три и сгодятся, — сказал я, вставая с кресла. — Спасибо тебе, добрая женщина.

Снова классический фасад и три вопросительных знака над входом. При дневном свете все это выглядело так же неплохо, как и вчера, в мягком свечении неона. Я толкнул дверь, вошел внутрь.