Но тут я представил себе рыжую дурочку, сидящую на деревянных нарах в обществе отпетых уголовниц, и мне стало немного не по себе. А каково будет, если она останется там еще лет на пятнадцать? Я продолжал колебаться, и моя природная душевная щедрость постепенно стала брать верх над здравым рассудком, когда в дверь (вернее, в то, что от нее осталось) постучали.

Я оторвал взгляд от своей чашки и увидел на пороге мужчину. На вид парню не исполнилось и двадцати пяти. Был он среднего роста, довольно худ, но пропорционально развит. Одет в костюм цвета соломы. Волосы точно такого же цвета были тщательно зачесаны назад, затылок его венчал короткий, словно обрубок, хвостик. Глаза какого-то непонятного оттенка сверлили меня из-под белесых бровей, и создавалось впечатление, будто на носу у парня сидят очки, хотя очков не было и в помине. Я сразу окрестил посетителя Юношей.

— У меня к вам дело, — сказал Юноша, на удивление густым, хорошо поставленным голосом.

— Ко мне? — зачем-то переспросил я.

— Если вы — Панин Иван Петрович, то именно к вам. У вас ремонт? — взглядом он указал на то место, где должна была находиться дверь.

— Да. Косяк решил поправить. Из-за него картина криво висит.

Он едва заметно пожал плечами:

— Не проще ли поправить саму картину?

— Тогда оконную раму пришлось бы менять.

Тут он посмотрел так, словно увидел меня сию секунду, а не минуту назад:

— А что у вас с лицом? — спросил он.

— Я же говорю: косяк решил поправить... Так что за дело?

Юноша присел.

— Вам что-нибудь говорит фамилия Белецкая?

— И очень даже о многом.

Он почему-то насторожился:

— Что вы имеете в виду?

— А вы?

— Послушайте, мы так и будем объясняться загадками?

— Обязательно. До тех пор, пока я не узнаю, что конкретно вам от меня нужно.

— Я хочу, чтобы вы выяснили, кому было выгодно свалить вину за убийство некоего Джоева на Викторию...

— Какое совпадение! Я сам только что раздумывал над этим.

— Значит, вы уже знаете об убийстве?

— Меня недавно вызывали в прокуратуру, — пояснил я. — А сами вы кем будете?

— Я ее адвокат. — Мне показалось, подбородок его слегка вздернулся. — Крушинский Станислав Гордеевич. Поэтому все остальное, то есть скорейшее освобождение Вики из ИВС с подпиской о невыезде, я беру на себя.

— А у вас это получится, с подпиской? — с сомнением спросил я. — Все-таки произошло убийство.

— Вы уж постарайтесь, чтобы у меня получилось. Для этого я вас и нанимаю.

— Обо мне вам Виктория Львовна сказала?

— Да.

— А она ничего не говорила о своих предположениях? Кому она могла бы помешать, например?

— Я спрашивал. Она только руками разводит.

— Плохо, Станислав Гордеевич. Это очень плохо.

— Почему?.. Да, кстати, коль уж я вас нанял, зачем она обращалась к вам?

— А что она сама говорит?

Он растерялся и неуверенно ответил:

— Ничего. Говорит, что к убийству это отношения не имело.

— Значит, и я отвечу вам то же самое. Простите, но данные сведения сугубо конфиденциальны.

Он откашлялся в кулак.

— Хорошо. Как мне с вами связаться?

— Очень просто. Давайте обменяемся визитками, — я достал свою.

На его карточке были начертаны фамилия, название адвокатской конторы и рабочие телефоны.

— Я не вижу здесь домашнего телефона, — проговорил я.

— И никогда не увидите. Я работаю только на работе, дома я привык отдыхать.

Я понимающе кивнул, про себя подумав, что с таким отношением к делу Стасик обязательно проиграет еще сорок четыре процесса.

— Сколько я вам должен заплатить? — спросил он.

— Прейскурант у секретаря, задаток — ей. Она же выпишет чек.

После его ухода у меня внутри остался неприятный осадок. Не знаю чем, но мне этот адвокатишка не понравился. Белецкая и впрямь дура набитая, коли считает, что ее Стасик сможет когда-нибудь подняться к вершинам юриспруденции. «Дома я привык отдыхать! — передразнил я его молча. — Работничек!»

Но несмотря ни на что, настроение у меня было приподнятое. Отныне мне как хотелось, так и моглось, а природную душевную щедрость свою я мог пока смело вешать на стенку. Рядом с Айвазовским.

При мысли о стене взгляд упал на картину.

«Хорошо висит, зараза ее дери!» — весело подумал я и вышел в приемную.

Любочка сидела в состоянии прострации, понуро уставившись в пол куда-то впереди себя. В ладошке она мяла мокрый от слез носовой платок.

Я осторожно коснулся ее плеча.

— Что случилось, Люба? Неужели обидел кто?

— Я вам не буду говорить, Иван Петрович. — Она шмыгнула носом. — Вы все равно не поможете.

— А ты попытайся. Ну?..

Она опять всхлипнула.

— Я иногда сочиняю. Сейчас по телефону прочитала новые стихи своему, — она запнулась, — одному своему знакомому, а он только посмеялся.

— Над стихами или над тобой?

— А в данном случае разве это не одно и то же?!

Я протянул ей сухой носовой платок. Она поблагодарила и убрала свой в сумочку.

— Печально, конечно, — посочувствовал я. — Зато на будущее тебе урок: никогда не открывай душу посторонним — кто-нибудь из них туда обязательно плюнет.

— Он не посторонний, он...

— Он посторонний, Люба. И всегда был им. Ты поймешь это совсем скоро, быть может, даже раньше, чем я думаю... Знаешь, ты бы отстегнула мне на бензин, а то бак опять сухой...

Когда я уже был у двери, Люба меня окликнула:

— Иван Петрович, а... любовь есть?

Я пожал плечами:

— Трудно ответить. Но как сказала бы Мальвина... Да, да, та самая девочка с голубыми волосами... Так вот, Мальвина бы сказала: «Любовь есть, но от нее... занозы, блин!»

И не дожидаясь, пока Любочка выскажет все, что она обо мне думает, я захлопнул дверь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ^[1]

Штаб-квартира Клопа — кафе «Диалог влюбленных» — находилась в получасе езды от моего офиса и располагалась в цоколе старого двухэтажного здания, построенного еще при Николае Втором. У входа в заведение я увидел новенький джип бандита.

Обстановка в подвальчике побуждала к откровениям. Интимный полумрак небольшого зала едва растворяли лишь светильники в кабинках, выполненные в виде бронзовых канделябров. Ярко освещена была только стойка бара в дальнем углу, темная полировка которой резко контрастировала со сверкающими фужерами из тонкого стекла и огромным количеством бутылок разномастной выпивки на витрине.

Бармен — субтильный паренек в униформе (белая рубашка, черный жилет и галстук-бабочка) — занимался своим привычным делом: протирал бокалы. Я подошел к стойке, два вопросительных знака в его глазах забрезжили слабым бесстрастным огнем.

— Клоп нужен, — объяснил я.

— А вы кто? — Голос его прекрасно гармонировал с зализанными назад черными волосами.

— Сказал бы я тебе, да руки марать неохота. Ну?..

— Я... я сейчас милицию вызову! — Паренек побледнел в тон своей рубашке.

— И получишь от Клопа по шее. А я тебе еще и на лак для волос сэкономлю — побрею наголо. Так будем сотрудничать?

— А вы к-кто?

— Ты меня достал, дружок, — я, сделав зверское лицо, сунул руку под куртку.

— Он... он там, в задней комнате. Они сейчас все там, — бармен махнул на дверь позади себя.

Я вытащил руку.

— Что ж, у парфюмерных магазинов клиентов не убавилось. Мажься дальше. Счастливчик...

Клоп находился в тесной комнате в окружении уже знакомых мне личностей. Он сидел за столом, с носом, залепленным широким пластырем, и раскуривал папиросу; я мгновенно уловил специфический запах тлеющих листьев конопли. Все присутствующие разом уставились на вошедшего в удивленном молчании.

Клоп тонкой струйкой медленно выпустил дым изо рта.

— Ты зачем здесь, мусор? — спросил он.

— Пришла моя очередь вопросы задавать. — Я присел на стул напротив. — Пообщаемся?

— Так же, как в твоем офисе? Давай. Только учти, там тебе стены помогали, а здесь надеяться не на что. Ну так что, приступим? — Он усмехнулся.