— Пожалуй, больше ничего. Или пока не могу вспомнить. Не хочу вспоминать специально, от этого, мне кажется, в памяти появляются детали, которых не было на самом деле. Додумываешь вместо того, чтобы вспоминать. Вам это наверняка знакомо.

— Знакомо, — кивнула Кэрри. — Давайте о другом. Что могло заинтересовать вашего прадеда в этих записях? Почему он ездил в монастырь? Что ему сказала сестра Изабель такого, чего нет в тетради? Что произошло в тот последний день?

— Знаете, мисс Уинстон, — медленно произнес Дэниел. — Мне кажется, там было еще кое-что. Я не обратил внимания, слишком мало времени.

— О чем вы?

— Сон о том, как сестра Изабель умерла. О пожаре. Не о том, когда упала бомба, а о другом, когда она спасла из огня другую монахиню.

— О чем вы, Дэниел? Вы думаете, что кто-то потом, когда Изабель погибла, нашел в ее тетради пустую страницу и сделал запись?

— Нет! Почерк везде один. Определенно один, не нужно быть экспертом...

— Тогда...

— Я хочу сказать, — перебил Дэниел, — что свою смерть сестра Изабель однажды увидела во сне и записала так же, как записывала другие события. Правда, стиль отличается. Я только пробежал глазами, не понял...

— Не томите, Дэниел! — воскликнула Кэрри и устыдилась своего порыва.

— Жара... Я думал, речь идет о летнем зное, — извиняющимся тоном произнес Дэниел. — Жара, да... Я в белом платье. Это моя свадьба. Жених в красном, лицо его пылает, он любит меня, зовет, я бегу, но на моем пути она. Сестра, которую я люблю... Простите, мисс Уинстон, этот отрывок я помню не очень точно.

— Вы уже сказали! Продолжайте!

— Да... Это мне испытание. Сестра в красном, я срываю с нее платье. С себя тоже. И вот мы обе перед ним. Сестра передает мне свое платье — алое, я ей свое — белое. И вот я в алом. Как он. Теперь мы вместе. Он и я. Навсегда.

Дэниел покачал головой и потер пальцами лоб.

— Странный сон, верно? С одной стороны, ничего определенного: жених, сестра, алое платье, белое... Но если сопоставить с тем страшным пожаром... Сестра Виннифред в огне, сестра Изабель в белом платье...

— Может быть, — вздохнула Кэрри. — Похоже. Как железные птицы Нострадамуса похожи на самолеты, атакующие башни в Нью-Йорке.

— Да, — согласился Дэниел. — Не аргумент, вы правы.

— Изабель записывала сны с детства, — сказала Кэрри. — Еще когда ее звали Эшли. Интересно, как изменились ее сны после того, как Эшли ушла в монастырь и стала сестрой Изабель. Мы знаем, когда она погибла. А когда стала монахиней? И почему?

Дэниел нахмурился.

— Неизвестно, — пробормотал он. — И вообще... Я только сейчас подумал. Мать Катерина действовала будто по заранее разработанному плану.

— Не люблю конспирологические теории.

— Но послушайте, мисс Уинстон! Она знала, что я приеду. Дневник положила в ящик стола, не держала же она там тетрадь полвека! Потом разделила нас с вами — меня заставила читать, а вас повела смотреть келью.

— Мать Катерина сказала: ее предупредила сестра Изабель.

— Послушайте, мисс Уинстон! Вы верите, что сестра Изабель являлась во сне матери Катерине?

— Да, — кивнула Кэрри, прислушавшись к своим ощущениям. — И нам нужно поехать в монастырь еще раз...

— Нас на порог не пустят!

—...С другими мыслями и желаниями.

— Они у нас появились?

— Не знаю...

— Вообще-то, — призналась Кэрри после минутной паузы, — завтра мне нечего делать в Лондоне. Послезавтра много всякого: встреча на факультете, семинар у профессора Штайница в два часа. А завтра... В Милтон-Кейнсе есть отель? Или в Бредфорде — это ведь близко?

— Если вам не покажется... Я хочу сказать, на втором этаже три пустующие комнаты. В двух жили мама и няня, третья для гостей, и вы могли бы там переночевать. Правда, в комнате не прибрано. А чтобы вас не компрометировать, я буду спать в магазине внизу, время от времени я так и поступаю. Включу вам отопление...

— Спасибо, — перекрыла Кэрри словесную реку, — я подумаю.

Думать она не собиралась. Ей нужна была хотя бы секунда тишины, чтобы прислушаться к себе.

— Пожалуй, — сказала Кэрри, — я могла бы занять комнату для гостей. Правда, у меня нет с собой зубной щетки и кое-каких принадлежностей.

— Все, что нужно, мы можем, купить в супермаркете «Шепли» на Мидсаммер-плейс, это рядом!

Кэрри улыбнулась про себя нечаянному «мы» и поставила точки над «Ь.

— Я сама этим займусь, — она поднялась. — На Мидсаммер-плейс, говорите? Найду.

— Конечно, — смутился Дэниел и тоже поднялся — неуклюже, будто медведь, выбирающийся из берлоги. — А я пока приготовлю что-нибудь перекусить на ночь. Когда вас ждать?

* * *

Городок оказался приятным. Глазу, впрочем, не на чем было остановиться, все современное, обезличенное, хотя — Кэрри была в этом уверена — на центральной улице истинное лицо Милтон-Кейнса не проявляло себя: где-то ведь должны были скрываться старая церковь красного кирпича, допотопные сараи, без которых не обходится ни один английский городок, а еще непременно должен быть парк с газонами, тщательно подстригаемыми ленивым садовником за счет местных налогоплательщиков.

Кэрри купила в супермаркете зубную пасту, щетку, банное полотенце, хотела купить халат, но вовремя себя остановила: что она делает, на самом-то деле? Не собирается же оставаться надолго в доме Дэниела, а накупать столько предметов, не нужных, чтобы провести единственную ночь, — бессмыслица.

Оставив купленное у кассы, Кэрри вернулась в зал. Не знала, зачем так поступает, но привычка взяла свое: если ей захотелось... Купила махровый халат, тапочки, три шампуня, два из которых никогда прежде не купила бы, несколько йогуртов, половину из которых никогда не пробовала. Возвращаясь к кассе, взяла с полки пакет молока и улыбнулась про себя, вспомнив любимую с детства анимашку «Вокруг света в восемьдесят дней». «Паспарту, возьмем с собой одну веревку, один ледоруб и...» — «Мистер Фогг, зачем нам ледоруб, мы же едем в Африку!» — «Может пригодиться, Паспарту, может пригодиться». Филеас Фогг тоже был интуитивистом.

Положив пакеты в багажник, Кэрри сделала круг по городу, свернула на одну из боковых улиц и, конечно, за линией современных домов обнаружила то, что искала. Старая церковь стояла посреди уютной маленькой площади. Плющ, как положено, скрывал обветшавший камень. За церквушкой тянулся вдоль дороги парк, он же кладбище, где, скорее всего, давно не хоронили, а за парком оказался пруд, в котором плавали утки, и несколько мальчишек что-то кидали им с берега. Утки ныряли, ловили, глотали. Кэрри почувствовала, что день заканчивается так, как и должен был. Можно возвращаться. Плутая по улицам, она забыла направление, но это не имело значения, она перестала думать о дороге, о том, где и когда сворачивать, ехала куда глаза глядят, реагируя только на дорожные знаки, где-то запрещавшие левый поворот, где-то требовавшие уступить дорогу. Увидев наконец знакомую вывеску магазина антикварной мебели, Кэрри заглушила двигатель и немного посидела в тишине, представляя, как поднимется на второй этаж, где Дэниел уже накрыл на стол, устало опустится в кресло, а он скажет: «Нет, сюда, пожалуйста, сначала поедим, а в кресло потом...»

Магазин был закрыт, за стеклом висела надпись «Приходите завтра!». Кэрри толкнула дверь, звякнул звоночек, сообщая о приходе то ли желанной гостьи, то ли нежеланного покупателя. Тишина. Кэрри ожидала услышать звон посуды, шаги, скрип половиц, шорохи какие-нибудь, может, даже приглушенный голос (почему-то пришло в голову, что, живя один, Дэниел мог иметь милую привычку бормотать под нос или даже разговаривать сам с собой, как ее дедушка Джо — после смерти бабушки он продолжал вести с ней долгие и порой переходившие в ссору беседы).

Кэрри поднялась на второй этаж, слыша только собственное дыхание. В коридорчике горела свеча на комоде викторианского происхождения, а из-за полуоткрытой двери пробивалась яркая полоса теплого желтого света. Она вошла, стараясь не нарушить тишину, и остановилась на пороге. В кресле, опустив голову на грудь, спал Дэниел, а на столе стояла бутылка вина, две высокие рюмки, тарелки, хлебница с ломтями черного хлеба и на двух деревянных подставках — сковорода и кастрюля. Пахло вкусным, и Кэрри даже могла бы сказать — чем именно, но угадывать ей было не интересно, она тихо прошла к столу, села, стараясь не производить шума, и принялась разглядывать Дэниела, пытаясь понять, что в его облике показалось неожиданно знакомым. Какая-то деталь, может, даже не в лице, а в том, как он во сне сжимал и разжимал кулаки, чуть заметно улыбался уголками губ и что-то, должно быть, шептал, так, что услышать можно было, лишь умея читать мысли.