— На этой даче... столько раз... я была гостьей... а теперь... заложницей...
Лобов даже не расслышал, а скорее понял по губам, что сказала Тамме.
— Отдохните, Ирина Арнольдовна, — произнес он и подошел к Онипко. — Живой?
— Вроде, — простонал парень. — Перелома нет?
Лобов стащил с него рубаху и осмотрел руку. Багровая полоса чуть выше локтя.
— Ерунда. Скоро заживет. Но гематома гарантирована. Испугался?
— Немного.
— Эх ты, боец... В армии служил?
— Нет. После школы сразу поступил в университет.
В прихожей раздались кашель и шум. Лобов вышел туда. Оперативник вел в туалет согнувшуюся Ксению:
— Тошнит ее.
Лобов вспомнил, что в прошлый раз девушку тоже тошнило, но только теперь понял, почему.
— Скажи-ка мне, герой-любовник, — обратился он к Онипко, — только откровенно. Ксения беременна?
— Да, — кивнул Онипко и опустил голову. — Что же теперь будет?
— Думаю, будут роды, как полагается.
— А... ребенок?
— Ребенка, наверное, сможешь забрать. Если, конечно, признаешь свое отцовство.
Во дворе прогнусавил клаксон машины оперативной бригады. Лобов выглянул в окно. «Скорая» стояла рядом. Ксению, угрюмо молчавшую и с трудом передвигающую ноги, вывели из дома. На пороге она остановилась и пронзила Лобова жгучим, испепеляющим взглядом. Он многое повидал на своем веку, но такой лютой ненависти, такой неудержимой жажды раздавить не встречал никогда.
Тамме положили на носилки и понесли к фургону. Лобов оправился после шока и подошел к Онипко:
— Ну что, поехали с нами. Будешь свидетелем.
Парень вздрогнул, но Лобов успокоил его:
— Да не бойся ты. Я ведь сказал — «свидетелем». Я ведь знаю, что ты не убивал. Так?
— Н-не убивал... — покачал головой Онипко.
— Ну вот видишь. Значит, не бойся. Правильно про тебя сказал мой коллега — кишка у тебя тонка. — И Лобов слегка подтолкнул повесившего нос парня к своей «Мазде».
7
Ирину Арнольдовну Тамме поместили в одну из городских больниц. Дня через два после задержания Ксении Лобов пришел к заведующему отделением и попросил его о беседе с Тамме с глазу на глаз. Врач согласился и велел привезти Тамме на качалке в его кабинет.
— Она еще не оправилась после нервного потрясения, — объяснил он, — так что, пожалуйста...
— Да, конечно, я понимаю. Совсем недолго.
— И если возможно — никаких неприятных эмоций.
— Вот за это не ручаюсь, извините, работа такая. А следствие, увы, не терпит.
— Ну хорошо, — нехотя согласился врач. — Тогда, пожалуйста, недолго, еще раз попрошу вас. — И вышел.
Через несколько минут в кабинет вкатили кресло, и Лобов встал, встречая улыбающуюся ему Тамме.
— Здравствуйте, Ирина Арнольдовна, — поклонился он. — Как самочувствие?
— Спасибо. Вашими молитвами, Всеволод Никитич. Я к вашим услугам. Врачи сказали, что на целых полчаса.
— Они заботятся о вас. Получаса, думаю, будет достаточно. — Он подвинул стул к креслу, сел и приготовил диктофон.
— Ирина Арнольдовна, договоримся так. Я запишу наш разговор, потом отпечатаю и принесу протокол вам на подпись. Устроит?
— Вполне, — кивнула женщина. — Итак, с чего мне начать?
— Мне кажется, с того момента, как вы вошли в жизнь профессора Рябича.
— О-о! — протянула Тамме. — Тогда придется рассказывать, начиная с моей юности. Я знала профессора со своих студенческих лет, он был одним из моих учителей, в то время молодых учителей. Разница в возрасте у нас всего шесть лет. Он и тогда уже мне нравился, но он был женат, так что я довольствовалась ролью обожательницы. По окончании университета я устроилась на работу в Музей востока. Дальнейшее десятилетие я опускаю, поскольку за это время всего раза два-три видела профессора на конференциях. Я была польщена, что он помнил меня. Мы обменивались несколькими ничего не значащими фразами, и снова дороги наши расходились. Детей у него не было долго. Жена, как оказалось, была слабой и часто болела. Ксения родилась, когда Василию Нифонтовичу было уже тридцать пять лет. Через неделю ему исполнилось бы пятьдесят семь... — Тамме вытащила носовой платок и вытерла глаза.
— Если вам тяжело, можем это опустить. И только по существу преступления.
— Хорошо, — кивнула Тамме. — Десять лет назад жена Рябича умерла от инфаркта. Василий Нифонтович как-то снова увидел меня на какой-то конференции, кажется, в Венгрии. Мы два вечера гуляли с ним у Дуная, и он сделал мне предложение. Я понимала всю ответственность такого шага, а потому просила его не спешить. Он, как деликатный человек, согласился и лишь оставил за собой право ежемесячно напоминать мне о своем предложении. Каждый месяц он дарил мне роскошные цветы и богатые подарки. Через год такого общения я согласилась стать... его подругой... вы понимаете...
— И как к этому отнеслась Ксения?
— Предсказуемо. Как поступает всякая девушка-подросток. Ревновала отца к каждому его шагу в мою сторону. Устраивала дикие истерики. Меня вообще видеть не хотела. Как я только ни старалась — пробовала водить ее на интересные художественные выставки, предлагала лучшие театральные премьеры — тщетно. Она или отказывалась, или соглашалась пойти только вместе с отцом. Одним словом, ненавидела меня. Возможно, поэтому я и не стала официальной женой Василия Нифонтовича. Когда Ксения подросла, она стала немного помягче. Теперь ее неприязнь выражалась лишь в сарказме и элементарном игнорировании. Опять же поэтому я почти не бывала у них дома, лишь на даче, когда ее там не было...
— Она не обвиняла вас в том, что случилось с ее матерью?
— Еще бы! Она считала меня основной причиной смерти матери, хотя Варвара Серафимовна болела давно, а при ее жизни Василий Нифонтович ничем не запятнал супружества...
— Ирина Арнольдовна, с психологией все понятно. Расскажите, пожалуйста, что случилось за эти дни. Как вы обо всем догадались?
— Тут и догадываться было нечего. Почти весь минувший год Ксения давила на отца, чтобы он разрешил ей выйти замуж за студента одного из нашего вуза — Онипко, кажется. Отец отказал и посоветовал ей обратить внимание на перспективных ученых — например, на Максима Родского. Это талантливый молодой человек, поверьте мне...
— Согласен с вами. Мы с ним знакомы.
— Ну вот, видите. Не думаю, что в наше неспокойное время Василий Нифонтович был так уж не прав. Поэтому он оставался совершенно безучастен ко всем требованиям Ксении.
— У нее были свои деньги?
— Конечно. Отец постоянно давал ей карманные. Кроме того, у нее был свой счет, который пополнялся в том числе и за счет процентов, и за счет отцовских вливаний после гонораров. Видимо, ей было мало. Если бы вы не схватили ее, через полгода она стала бы наследницей всего отцовского капитала.
— Уже не станет, — успокоил Тамме Лобов. — Теперь давайте все-таки к последним трем дням. Если вы не устали.
— Нет, я расскажу. Об убийстве Василия Нифонтовича я узнала в интернете, разумеется. Часов в одиннадцать утра. И сразу вспомнила ссору, которая произошла у него с дочерью недели за две до этого. Ксения тогда требовала, чтобы ее жених был прописан в новой квартире, которую отец хотел купить, кричала, что не потерпит, если туда станет являться «эта тварь», как она меня называла. Я все слышала, я была в то время на их даче, на кухне, когда внезапно приехала Ксения. Отец потребовал дочь извиниться передо мною и впредь не называть так дорогого его сердцу человека. Она вспылила, выбежала из дома и уехала...
— А на чем она приехала и уехала?
— На том самом «Лексусе», который, как сообщали в интернете, был обнаружен на месте убийства... Ну вот, в момент той ссоры Ксения обронила страшные слова, адресованные, кажется, не столько отцу, сколько мне. Она выкрикнула: «Ты еще пожалеешь о своем рождении!» Угрожать напрямую отцу она, конечно, не отважилась... С тех пор я ее не видела. А когда узнала про убийство, тут же все поняла. Поняла и она, поэтому и решила со мной разделаться. После полудня позвонила мне и сказала, что хочет меня видеть и что готова приехать ко мне домой. Я ответила, что вряд ли найду для этого время. Мне стало ясно, для чего она хочет приехать ко мне. Я не отвечала на телефонные звонки. А уже вечером она сама пожаловала ко мне. Звонила в дверь, я не открыла. Потом в окно я увидела, как она села в свой «Лексус» и уехала. И тут я поняла, что нужно делать. Надо было непременно сообщить вам. Но идти к вам напрямую я боялась, так как Ксения могла выследить меня по дороге и, например, сбить, машиной. А вашего телефона не знала. Да и не время было выяснять что-нибудь, поймите меня. Я была уверена, что в ходе расследования обязательно всплывет мое имя, а поскольку связаться со мной будет нельзя, то непременно попадут в квартиру. Поэтому я и написала те письмена на оконном стекле...
