— Ну так вот, думаю, что именно такое и случилось час назад. Не могли бы вы приехать на кафедру? Я здесь.

— Буду через полчаса! — выпалил Лобов и поспешил к машине.

Увидев влетевшего Лобова, Родский встал из-за стола, пожал гостю руку и пригласил сесть.

— Видите ли, какой казус получается, Всеволод Никитич... Я вам говорил, что заканчивается срок подачи студенческих работ для участия в конференции.

— Прекрасно помню.

— Так вот. Сегодня поступили тезисы доклада от одного студента. Очень интересные, оригинальные тезисы. Неординарное решение проблемы.

— Я не сомневался, что среди ваших учеников есть достойные студенты.

— Благодарю. Но все дело в том, что это не наш ученик, то есть не Рябича и не мой, если вы об этом. Это ученик профессора Кучина.

— Вот как? И что же?

— Но Кучин никогда не занимался Второй мировой войной. Я ему позвонил, но он даже не знает о том, что его ученик занимался этим. Во всяком случае, Илья Матвеевич ничем ему не помогал в подготовке тезисов.

— Любопытно. А как зовут студента?

— Константин Онипко.

Если Лобов чего и ожидал, то только не этого.

«Интересное дельце! — промелькнула мысль. — Что ни час, то новые крутые виражи!»

— А что за тема?

— Причины начала Великой Отечественной войны. И вся мысль тезисов как раз в таком подходе, против которого всегда возражал Кучин. Я бы сказал, разработка темы совершенно в духе Василия Нифонтовича.

— Так-так, позвольте подумать.

Лобов растерянно встал со стула и подошел к окну. Помолчал минуту-другую. Потом повернулся к Родскому и спросил:

— Максим Эдуардович, Онипко — слабый студент?

— Посредственный. Звезд с неба не хватает. Все, кто не справился в семинаре Рябича, автоматически переходили в семинар Кучина. Больше идти было некуда. Онипко не исключение. Он, конечно, старается, но, как говорится, Бог не дал.

— Тогда чем вы объясните такой успех?

— Ума не приложу, Всеволод Никитич. Впрочем... Вы знаете, что Ксения Рябич... ну, что она близка с этим Онипко?

— Да, теперь знаю.

— Тогда, может быть, она как-то посодействовала тому, чтобы, например, какая-то идея отца или, допустим, конспект будущей книги, стали доступны ее возлюбленному? Я склонен предположить, что так и было.

— А возможно, что и Ксения ни при чем. Онипко ведь бывал на даче Рябичей во время отсутствия профессора. Мог сам открыть компьютер или посмотреть его записи... А вы сами не слышали от профессора об этой идее?

— Именно о такой никогда. У него было несколько теорий относительно начала войны, но об этой мне ничего не было известно. Наверное, уместнее всего поговорить об этом с самим Онипко.

— Вы правы, — согласился Лобов и набрал нужный номер. — Вне сети.

— У меня где-то есть его домашний. Сейчас. — Родский полистал какую-то тетрадь и назвал номер.

Лобов нажал нужную комбинацию кнопок, и почти сразу ему ответил женский голос.

— Добрый день. Нельзя ли услышать Константина?

— Его не будет несколько дней. Он срочно уехал из Москвы.

— Спасибо. — Лобов повесил трубку и глубоко задумался. — То, что Онипко воспользовался идеями Рябича, — наконец произнес он, — это скорее последствия смерти профессора, а не ее причина. К тому же, поверьте мне, Онипко на убийство просто не способен. У меня, так сказать, глаз на преступников за долгие-то годы.

— Скажите, Всеволод Никитич, а меня вы поначалу тоже подозревали? — хитро прищурился Родский.

— Когда услышал о вас от Ксении как о талантливом ученике ее отца, естественно, заинтересовался. Но едва увидел, понял, что вы — не убийца.

— И на том спасибо. — Он помолчал немного, потом осторожно спросил: — Так кто же в таком случае? Кто?..

— Увы, всего я не могу вам сказать, Максим Эдуардович, в интересах следствия. Даже в силу моих симпатий к вам. Меня волнует одно: куда это пропали вдруг Тамме и Онипко?

— Как? Ирина Арнольдовна тоже исчезла?

— С концами, как говорится. Дома нет, на работе не появлялась.

— А вы были у нее дома?

— Нет, только звонил в дверь. Никто не открыл.

— А вы не предполагаете... — страшным шепотом, озираясь по сторонам, начал было Родский.

— Возможно, вы и правы, — не подавая признаков нетерпения, распиравшего его, ответил Лобов. — Ну, мне пора. Всех благ. Если что — обращайтесь... Кстати, как поступите с работой Онипко?

— По всем правилам я обязан ее принять для конференции. Другое дело, как он выступит...

— До свидания. — И Лобов стремглав, не вызывая лифта, сбежал вниз и позвонил Суровину:

— Николай Владимирович, нужно срочное разрешение прокурора на вскрытие квартиры Тамме... Думаю, найдем... Только завтра? Ну что ж, придется ждать.

Весь вечер Лобов пытался дозвониться до Тамме и Онипко. Тщетно. Полночи он ворочался, сознавая, что две зацепки, необходимые ему для окончательного прояснения дела, ускользнули из рук.

6

Третий день расследования принес Лобову две вести — хорошую и не очень. Прискорбной новостью было то, что суд согласился поместить Кучина в изолятор временного содержания. Суровин отправился арестовывать профессора прямо на кафедру, предчувствуя свой триумф. Лобов посоветовал ему не поступать так картинно, ведь, возможно, в дальнейшем придется перед Кучиным извиняться, но следователь был непреклонен.

«А у меня еще ни одного доказательства!» — сокрушался Лобов. Впрочем, хорошо было то, что разрешили вскрыть квартиру Тамме, и через час Лобов с бригадой слесарей и оперуполномоченными выехал туда.

Подъехали быстро. За дело, пригласив понятых, принялись без лишних проволочек. Вот тяжелая металлическая дверь подалась, и Лобов первым вошел в квартиру.

На первый взгляд, ничего подозрительного, беспорядка нет, следов борьбы тоже. Лобов прошел по комнатам, заглянул в ванную, на кухню. Собирался было вернуться в прихожую, но замер, ошеломленный. В углу оконного кухонного окна чернела арабская вязь:

Придя в себя, Лобов открыл ударопрочный кейс-контейнер и приготовил к работе новейший немецкий экспертный комплекс, выделенный ему для работы Суровиным. Подключил к устройству фотоаппарат и сфотографировал надпись. На мониторе ноутбука появилось четкое изображение оконной рамы и черных штрихов арабской вязи. Теперь оставалось узнать, как давно были нанесены письмена. Планшетным сканером он скопировал изображение в компьютер и задал программу. Через минуту компьютер выдал результат: надпись сделана тридцать девять часов назад.

«Позавчера, — размышлял Лобов. — Значит, тогда она еще была дома. Что же заставило ее написать это? Для кого?»

Однако надо было составить протокол осмотра. Когда все было готово, понятые подписали документ, и слесари принялись корпеть над дверью, чтобы привести ее в состояние, в котором она могла бы закрыться для опечатывания. Лобов достал мобильный телефон и набрал номер Ксении.

— Ксения, добрый день. Это Лобов, помните?.. Извините, но вы не в курсе, где может быть Ирина Арнольдовна Тамме?

— Совершенно не в курсе, — резко ответила девушка. — С этой дамой у нас мало общего, и мне вообще хотелось бы реже ее видеть. Теперь, надеюсь, вообще не увижусь с ней.

— Дело в том, что она бесследно исчезла. Я подумал, может быть, вы знаете, где она.

— Без понятия.

— Исчез и Константин Онипко. Вы ведь знаете такого?

Поразительно, но этот прямой вопрос ничуть не смутил Ксению.

— Разумеется, знаю, это мой жених. Он мне рассказывал, что вы встречались с ним. Он вам помог?

— В определенной степени... А где он сейчас?

— Я не видела его три дня. Возможно, у него какие-то дела. У него мать больна, может, ей понадобилась помощь...

— Мать тоже не знает, где он. И его телефон не отвечает.

— Тогда все понятно, — догадалась девушка. — Значит, он в Подмосковье, в деревне у дяди. Поехал, наверное, отдохнуть немного. Порыбачить. Там плохая мобильная связь, вышки нет.