— Знаю притчу. Один халявщик мечтал о халяве. Его научили прибегнуть к бутылке с джинном, который в ней сидит. Где же взять такую бутылку? Тоже подсказали: дело не посуде, а в колдовстве. Достаточно сказать трижды слово из тех букв. В своей квартире халявщик пустой бутылки не нашел. Отправился к магазину, купил бутылку, но не пустую, а с водкой. Двое мужиков помогли водку выпить. Халявщик загадал желание и трижды выкрикнул слово из трех букв. И тут же из бутылки вылез джинн — в фуражке и с резиновой дубинкой...

Серафима и посмеяться успела, и лишнюю посуду убрать, и свежих пирогов добавить. Белые брючки, белая маечка с простеньким принтом, распевный голос. Ей бы не здесь сидеть, а где-нибудь на лугу среди ромашек. Как это она умудрилась рекламировать прыщи?

— А со мной вчера в метро вышла философская история, — начал Эдик. — Стоит в вагоне бесхозная сумка. Пассажиры заволновались: что в ней? Бомба, наркота, расчлененка? Вызвали милицию. И что же там оказалось?

— Голова от трупа, — решил Леха.

— Доллары, — сказал Макарыч.

— Пустая, — предположила Серафима.

— Продукты, — попробовал догадаться я.

— Мочалка и мыло, — буркнул Леденцов.

— Все мимо, — сказал Эдик. — В красивой импортной сумке лежали два пакета с мусором.

— Чего же в этой истории философского?

— Я вот до сих пор думаю, куда и зачем везли этот мусор?

То ли от пирогов, от ли от водки лицо Леденцова покраснело. Он предстал как бы в цветном исполнении: волосы желтые, а лицо красное. Опер усмехнулся:

— Моя история будет повеселей, поскольку случилась в морге. Я ждал там патологоанатома, сидел на лежаке. Потом прилег, сморило меня после дежурства. А тут привели женщину опознавать тело мужа. В момент опознания женщина увидела, что соседний труп, то есть я, встал и потянулся. Говорят, я даже храпел. Она — в крик, а мне взыскание.

Мы помянули Петра. Ни Леденцов, ни Серафима нашей черной тайны не знали, но посмурнели за компанию. Леха, видимо, отвечая своим потяжелевшим мыслям, сказал вроде бы ни к селу ни к городу:

— Птицы — самые вредные животные. Они мне дом спалили.

— Особенно противны попугаи, — поддержал его Эдик. — Лезут в дела человека.

— Сойка вроде бы птица мирная, — вспомнил Макарыч, — а у меня на даче бритвенный прибор уволокла.

Леденцов не мог утерпеть, чтобы не привести эпизод из оперативной практики:

— Капитана Уважухина в стычках с братками ни нож не брал, ни пуля не задевала. А в отпуск отправился в деревню, так ему там петух глаз выклевал.

— А мне новую шляпку голубь так изгадил, что пришлось выбросить, — поделилась Серафима.

Память о Петре да разговор о птицах естественно повернули разговор на мистику. Леха сказал, удивляясь:

— Была голова, туловище... И нет. Исчезло?

— Исчезновение тела понятно, непонятно исчезновение личности, — вставил я.

— Допустим, душа бессмертна, — задумался Макарыч. Решит она вернуться. А куда? Тела-то нет.

— Например, если украли труп, — поддакнул Леденцов.

— Моя бабушка была колдуньей, — с гордостью сообщила Серафима. — Исцеляла травами и молоком от своей черной коровы. Но корова боднула какого-то начальника. Приехал участковый и корову застрелил.

Эдик сиял, вернее, пламенел оттого, что Серафима пришлась ко двору. Тем более что она внесла полуведерную емкость горячих сосисок. Плюс две банки горчицы да плюс водочка, Пир распиаривался. Серафима вышла на кухню, и ее не было минут пять. За это время Эдик аккуратно положил одну сосисочку себе на тарелку, Леха неаккуратно навалил их себе штук пять, Макарыч почему-то запасался горчицей, Леденцов уже насадил сосиску на вилку, а я открыл рот, чтобы откусить...

Но все замерли от топота. В комнату ворвалась Серафима и крикнула истошно:

— Стоп! Не ешьте!

Она подбегала к каждому, рывком отбирала сосиски и швыряла в пустой таз. У Леденцова даже сдернула сосиску с вилки. Мы умолкли, ничего не понимая.

Серафима опустилась на стул подкошенно:

— Ребята, извините меня...

— Что случилось-то? — повысил голос Эдик.

— Взяла я в магазине пять килограммов сосисок. Несу, а на улице меня догоняет старушка и говорит: «Не ешьте их, разве вы не знаете, что в сосиски кладут вещество, которое применяют в моргах для консервации покойников?» А я только сейчас эту старушку вспомнила.

— Ничего, мы бы съели, — сказал Макарыч.

Разговоры о птицах, о смерти Петра, о сосисках для покойников, лишили наше застолье легкости. Я знал, что мы заговорим о судьбе. Видимо, мысль о гибели от сосисок этот разговор приблизила. Где-то под своими русыми патлами вздохнул Леха:

— Есть присказка — от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Вернее будет так: от своей судьбы не зарекайся.

— Судьба — это рок, фатум, — сказал Эдик.

— Ничего подобного: судьба — это то, что на роду написано, — сообщил свою версию Макарыч.

— Нет, братцы: судьба — это удача, — высказался Леденцов.

Я думал о себе. Какие бы кривые тропинки я ни выбирал, от чего бы я ни увиливал, куда бы ни сбегал от трудностей, судьба всегда возвращала меня к началу, давая возможность все повторить уже без ошибок. Мелочь, но необъяснимо: насколько я прибеднялся открыто и мысленно, ровно настолько судьба меня и урезала.

— Судьба зависит от замужества, — изрекла Серафима.

Все ждали моих слов, будто следователь прокуратуры обязан знать все. Кое-что о судьбе я уже знал:

— По-моему, судьба — это месть за плохое и благодарность за хорошее.

— Мы с судьбой в расчете, — хмуро и трезво заявил Эдик.

— С судьбой рассчитаться невозможно, — возразил я.

— Почему же? — неодобрительно отозвался Макарыч.

— Потому что судьба — с когтями, — отрезал я убежденно.

Мои реплики не нравились. Судьба неотвратима? Им хотелось все забыть и начать с чистого листа. Я свою мысль развил:

— Ребята, жизнь идет под откос с того момента, с которого замыслы судьбы не совпадают с вашими замыслами.

— А как узнать замыслы этой самой судьбы? — резонно заметил Леха.

— Прислушиваться к своему сердцу, — посоветовал я, потому что ответа на этот вопрос не знал.

Видимо, наш печальный разговор углубился бы и мы самостоятельно дошли бы до таинственного понятия «уравнивание судеб», но Леденцов уронил вилку на пол.

— Женщина придет, — вспомнила Серафима народное поверье про упавший предмет женского рода.

— Машина приедет, — уточнил Леденцов, глянув на часы и поднимаясь.

— Ты куда? — насупился Эдик. — Еще водки навалом...

— И чай не пили, — поддержала Серафима.

— Ребята, у меня через два часа самолет. Спасибо. Для меня это был не только дружеский ужин, но и отвальная. Сергей знает...

— И куда же ты отваливаешь? В засаду? — пошутил Леха.

— Оперативная работа, — понимающе сказал Макарыч.

— Наверное, дежурство, — предположил Эдик.

— Ребята, он летит на Северный Кавказ в составе оперба-тальона, — вмешался я.

Началась суматоха. Сначала расспросы, потом советы. Серафима соорудила огромный мешок еды.

И мы сели за стол в последний раз. Я сказал:

— Боря, под пули зря не лезь.

— Не ходи без бронежилета, — порекомендовал Макарыч.

— Верь в свою судьбу, — философски подсказал Эдик.

— Опер, пей водку, она обеззараживает воду, — житейски заметил Леха.

Серафима зажала в ладонях его желтую голову и поцеловала...

Под окном засигналила машина. Леденцов плеснул себе в рюмку, поднял ее и сказал, прощаясь:

— Ребята, пожелаю вам теплого хлеба, прохладной воды и горячих друзей.

На улице мы с ним обнялись. Горестное чувство захлестнуло меня. Я верил в его судьбу и знал, что он вернется живым и невредимым. Также я знал, что горечь разлуки постепенно переходит в тихое и прекрасное чувство — печаль.

Алексей ШОЛОХОВ

ОДИН ЗВОНОК