Было решено собраться у Эдика на квартире и отметить... что? Все пережитое и ушедшее, все настоящее и будущее. Дружбу отметить. Мы: я, Макарыч, Леха и примкнувший к нам Леденцов, встретились у метро и стройной компанией ввалились к Эдику.

В его квартире хотя и было прибрано, но все же оставались малозаметные следы чужеродного пребывания. Огромный офисный стол, стоявший в самой большой комнате, был, что называется, сервирован на шесть персон. Нас же пятеро... Видимо, одно символическое место числилось за Петром.

Мы расселись. Блеск бутылок и тарелок мерк, потому что их затмевал пожар, горевший посреди стола. В кувшине стояла охапка кленовых веток — моего любимого дерева. Глаз не хотелось отрывать от осенних листьев вроде бы одного красного цвета, но с десятком оттенков: бордовые, алые, желто-розовые, пурпурные, красные с прожилками...

— Я копченой рыбешки принес, — замялся Леха.

— А я красной икоркой разжился, — сказал Макарыч.

— У меня мидии, — сообщил Леденцов.

— Ну, а у меня копченая горная форель, — засмеялся я. — Считаю рыбный ужин открытым.

Мы выпили по первой рюмке молча — всматривались друг в друга. Кто и насколько изменился.

Стол громадный, комната безразмерная, а уютно. И тут же сообразил, откуда уют — в квартире пахло свежеиспеченными пирогами. А вот откуда пироги, сообразить уже не мог.

Из кармана моего пиджака торчали скрученные газеты. Макарыч спросил:

— Продолжаешь интересоваться политикой?

— Я же мужчина.

— Ну и что?

— Мужчина без политики, что без брюк.

В экспедиции мы спорили так, что из палатки комарье улетало. Поняв, что я в брюках, то есть интересуюсь политикой, Макарыч затеял:

— Сергей, известно, что государством правит какой-нибудь класс. Какой класс сейчас нами правит?

— Олигархи, — ответил Леха на этот детский вопрос.

— А я за справедливость, — подтвердил свою позицию Макарыч. — Коммунистов упрекают за то, что они натворили за семьдесят лет. А что натворили цари с дворянами за шестьсот лет?

Леха, который политику не любил, пододвинул Макарычу блюдо со студнем: мясистым, с зеленью, явно не покупным. Макарыч бы отвлекся, но высказался Эдик:

— Я за свободу.

— Ну да, ты за права человека, — усмехнулся Макарыч.

— Заставлять человека работать против его желания — значит лишать его гражданских прав, — упрямо повторил Эдик.

— Хочу — работаю, хочу — нет, — проще выразился Леха.

— Этих свободных растет, что травы после дождя. Я про бомжей, — сказал Леденцов.

Я решил бросить свое веское слово:

— Свобода без обязанностей — аморальна.

— Это как? — не понял Макарыч.

— А как там в Писании: добывай хлеб свой в поте лица своего, — разъяснил я.

— Смотря какой труд, — сказал Леха. — Моя соседка работает сексологом, а с виду женщина приличная.

Поскольку пора было поднимать вторую рюмку, то под нее я сказал что-то вместо тоста:

— Ребята, свободы нет и быть не может, потому что человек зависит от Бога, от черта и от других людей.

Казалось бы... Передо мной стояло блюдо, заваленное бутербродами с бужениной, салаты трех сортов... Клен в кувшине... Казалось бы, любуйся и ешь. Но мне мешал запах пирогов, накрывавший стол живым духом. Он меня чем-то тревожил. Я спросил:

— Эдик, сам стол накрывал?

— Чего тут особенного...

— И пироги сам печешь? — ехидно поинтересовался я, уже не сомневаясь, что они пекутся на кухне.

— Пироги пеку я, — протяжно, как пропела, сообщила девушка, шагнув в комнату.

Мы присмирели. Особенно я, детально знавший кошмарную историю Эдика и ведуньи. Только что расхлебались с одной... Неужели слабовольный Эдик опять запал на женщину?

— И как вас звать? — спросил я.

— Серафима.

— Та самая? — вспомнил я причину, по которой Эдик пришел к ведунье. — Которая сбежала? — все-таки уточнил я.

— Та самая, только я не сбегала.

Эдик обнял ее за плечи, подвел к столу, усадил к приготовленному шестому прибору и посоветовал:

— Серафима, расскажешь все сама.

— Но сперва выпьем, — решил Макарыч.

Мы выпили и стали закусывать, но, главным образом, разглядывали Серафиму: невысокая, худенькая, с неожиданно тяжелой грудью, которая на этом теле казалась лишней. Вокруг головы пухлый жгут косы тускло-белого цвета. Губы изогнуты недовольно, носик курнос до примитивности. Короче, лицо немедийное. Но каким-то образом цвет голубых глаз сочетался с цветом косы, и простенькие черты ее лица складывались во что-то более интересное, чем пресловутая медийность.

— Поссорилась я с Эдиком, — начала рассказывать Серафима. — Он обозвал меня кретинкой...

— Серафима, я сказал, что ты некреативна.

— В общем, обиделась я и ушла, устроилась работать в рекламном агентстве. Между прочим, дело креативное. Рекламировала крем для ухода за бюстом, жидкость против прыщей, антивозрастной гель... А когда заказали рекламировать презервативы, я уволилась.

— Детсад, — сказал Макарыч.

— У меня пироги горят, — спохватилась Серафима и убежала на кухню.

Обсуждать ситуацию в ее отсутствие не годилось. Я не люблю обсуждать то, что не имеет смысла. Любовь же явление анархическое и пониманию не поддается. Почему ушла, почему обиделась, почему вернулась?..

Обычно в наших спорах вопросом номер один был правопорядок в стране. Тем более после очередной рюмки. Макарыч этот обычай не изменил, обратившись ко мне и Леденцову, как представителям власти:

— Граждане законники, как понимать, что кругом сплошные охранники? У школ, магазинов, офисов, гаражей....

— У каждого особняка по вооруженной морде, — добавил Эдик.

— И каждая квартира за железной дверью, — вставил Леха.

— Макарыч, — спросил я. — Ты хочешь сказать, что слишком много народу отвлекается на охрану?

— Нет, хочу сказать, что страна под замком и как бы арестована. Серега, за что?

Слишком серьезный политический вопрос, чтобы обсуждать его в подвыпившем состоянии. Помог Леха, если только помог:

— А народу все равно, арестован он или нет. Лишь бы доллары капали.

— Именно, — поддержал я. — У нас нет ни одного разумного общественного движения.

— Есть: борьба с мигалками, — заметил Эдик.

Леденцов ожил, поскольку речь зашла о милиции:

— Позорное дело! Шахтеры принесли в отделение милиции жалобу, что бандиты обложили их поселок налогом. Так у шахтеров заявление не приняли. Боятся мафии! Я, как опер, заявляю, что это отделение надо разгонять к чертовой бабушке, а начальство судить.

— А правозащитники помалкивают, — заметил Макарыч.

— Милиции никто не боится, в Бога не верят... Как там у Достоевского: если Бога нет, то все дозволено, — сказал я.

— Если есть олигархи, то все дозволено, — поправил меня Леха.

Мысль об олигархах Леденцов тут же развил:

— В фильме как говорят? Что вор должен сидеть в тюрьме... Добавлю: вместе с олигархом.

Серафима убирала грязную посуду и вмешалась в разговор как бы походя:

— Ребята, вы забыли про доброту.

— Добро должно быть с кулаками, — чуть ли не отчеканил Макарыч.

Серафима улыбнулась:

— Кулаки-то у нас есть — дело за добром.

Но дело оказалось за пирогами. Серафима внесла их — не побоюсь этого слова — в эмалированном тазу. Дух шел впереди нее. Горячие, пузатые, с корочкой... Все закуски были забыты как неуместные. Серафима положила каждому по пирогу размером и толщиной с дамский детектив. И присела отдохнуть:

— Ребята, бросьте политику. Вы наверняка знаете много веселых историй.

— Знаем, — согласился Леха. — Вот я посещаю бар «Уголек». Там постоянно обитает Вовчик по кличке «Телепат». Якобы прилетел на НЛО, хотя прописан в Малом Судорожном переулке. Так он рюмку двигает взглядом. К себе, конечно. Но только если в рюмке водка, а сухонькое, либо какую-нибудь бормотуху его взгляд не берет.

Все непроизвольно улыбнулись. Макарыч, у которого от пирогов, казалось, плечи стали еще шире, заговорил. Разумеется, непрожеванно: